Вместо предисловия

Начиная этот журнал, я ориентировался на образы когда-то задуманной, но и поныне неосуществленной в материале эпической поэмы «Слон и моська»:

...И он задумал описать
Слона задумчивую стать;
Его формат необычайный,
Контраст, как будто бы случайный,
Хвоста и хобота. Затем –
Еще немало важных тем:
О космосе, о трансцендентном,
Об исторической канве,
И о периоде латентном,
Когда дремала мышь в слоне...

Впрочем, многое из задуманного реализовано в целом ряде прозаических постов, часть из которых не рекомендовано Министерством культуры моим дорогим читателям.

Одни посвящены искусству живописи:
О «Венере Урбинской». Опыт зрительского восприятия
«Портрет неизвестного с серыми глазами»
Образ художника в «Автопортрете» Карла Брюллова
Будапештский шедевр Гойи
Инфанта Маргарита в голубом платье
Жемчужина московского музея
О нескольких фрагментах иконы «Донская Богоматерь»
«Распятие» Дионисия. Образ и форма
О восприятии живописи Сезанна. Трудности первого впечатления
Предметная иллюзия и музыка живописи в натюрморте Сезанна
О Винсенте Ван Гоге и его картине «Море в Сент-Мари»
Алексей Венецианов. Идеальный портрет русской жизни. Часть I
Алексей Венецианов. Идеальный портрет русской жизни. Часть II
Мой вернисаж. Художник Евгения Тавьева
О художественном качестве
«Бедный кавалер»
От образа к форме или от формы к образу?
О плохо написанном произведении + продолжение...
Свежая мысль + Об искусстве за пределами текста + О том, как художники используют натуру
«Игроки в карты» (опыт критики)
Два «Паломничества» Антуана Ватто

Другие – искусству кино:
Параджанов и Пазолини
«Жертвоприношение» Тарковского
О фильмах Андрея Звягинцева ..и, увы, продолжение...
О фильме «Подстрочник»
«Кто боится Вирджинии Вулф?»
Бертолуччи против Годара?

Третьи – искусству вообще...
О совершенстве творчества ...и продолжение полемики по этой теме
О творчестве и его путях
Во всем виноваты Сезанн и Мандельштам ...и продолжение полемики по этой теме
Антилотман (в пяти частях)

...и искусству в частности:
В поисках вишенки (об одном стихотворении Бродского)
Лучшее – враг хорошего? (о Бибигонах Митурича)
Лев Разумовский – скульптор

Кроме того, в этом журнале вы встретите (нажимая на соответствующий тэг под этим постом):
– немало интересных материалов о писательнице Вере Чаплиной (сейчас ее архив выкладывается в отдельном ЖЖ vchaplina_arhiv) и пианистке Розе Тамаркиной
Путеводитель по Прусту: Имена
Путеводитель по Прусту: Хронология
– массу художественных и просто старых фотографий
– годовую подписку на «Хронику Московской жизни» 1900-1910 годов и ее продолжение в годах 1930-х (все темы и персоналии, имеющие отношение к «хроникам» 1930-х, сопровождены метками со звездочкой)
– список известных жителей ЖСК «Советский писатель»
– незавершенный «Словарь музейных вещей»
– кое-что из чемодана кота Хамло
– рассекреченные материалы шпионских поездок в рубрике «далеко от Москвы»
– эпизоды дачной жизни в рубрике «дачное»
– диких и одомашненных людей с их четвероногими владельцами в рубрике «животные»
– живопись
и многое другое...

МИНЗДРАВОБЛСОЦХРЕНРАЗВИТИЕ предупреждает:
здесь очень, очень много картинок!!!...
.

В порядке критики

Какие хлипкие перегородочки, однако,
встречаются в структуре мирозданья!
К примеру:
из мира присутствия
делаешь шаг и, не успев понять,
намертво выпадаешь в бездну отсутствия,
хотя и продолжаешь существовать.

Птютя и розовый бутон

Птютя – это соседская ворона, воспитанница Ани А. А я, вот уже полгода, – ее главный поставщик яичный скорлупы. Там еще три котяры и две собаки в едином двухкомнатном гнезде, но скорлупу ест только Птютя.
Розовый бутон – это фраза из фильма «Гражданин Кейн». Фильм я начал смотреть пару часов тому назад, но через полчаса прервался на ужин: яичница со вчерашним багетом.

1

Флоксы сегодняшние, с дачи, и новая порция скорлупы рядом подсыхает. Расписной керамический поднос начала прошлого века, самая рядовая крынка, льняная занавеска, пара солонок (деревянная и керамическая), пепельница со спичечным коробком, чайничек для заварки, сахарница, окно во двор.
Вот это – вдруг – я и увидел перед собой за ужином. Свежим взглядом, под впечатлением кинематографических затей Орсона Уэллса. Через пять минут я вновь прервался: стал снимать, так, сяк, с разных ракурсов. Форма, цвет, свет, тень, блик... Получилась серия натюрмортов, или даже портретов. Разных, хотя порой и очень близких композиций. Collapse )

«…и нагло увѣрялъ, что онъ не спалъ…»

Отвлекаюсь от искусствоведческого опуса Е.Муриной в пользу «Вестника воздушного флота» столетней давности, еще с ятями, но уже пламенеюще-советского.
Сперва – выдающийся по риторике приказ от июля 1918 года (с подробностями повседневного быта Ходынского аэродрома).
Затем обложки и титулы нескольких номеров 1920, 1923 и 1924 годов.
И совсем немного ВВФовской рекламы.

1

Collapse )

Читая Елену Мурину…

Мурина Е. Б. Об искусстве и искусствознании (серия «Отечественные искусствоведы. Избранное»). – СПб.: Издательство имени Н. И. Новикова, 2020. – 520 с.

Эту книгу я приобрел с третьего раза.
Заглядывая в этом году в «Фаланстер» – в раздел по изобразительному искусству (скудноватый на серьезную искусствоведческую литературу) – дважды брал, просматривал и откладывал этот том.
Не очень привлекало название самой объемной его части: «Проблема синтеза пространственных искусств. Очерки теории».
Но в третий раз, принюхиваясь и пробуя на зуб, все-таки взял.
В память незабываемого впечатления, которое произвела на меня в 1988 году статья Муриной в одном из номеров «Советского искусствознания»: «”Концепция природы” Сезанна» – на голову выше той вторичной правильной скуки, что писал ее титулованный муж, Дмитрий Сарабьянов.

Потом у меня появилась ее более ранняя книга «Ван Гог» (1978). Эффект оказался не столь значительным, но то, что Мурина – одна из самых интересных наших искусствоведов – не вызывало сомнений.
Хотя любопытно: в этой работе меня удивило сочетание в ее тексте многих выразительных и точных «выстрелов» с чрезмерно форсированными суждениями, умение идти задиристой мыслью в весьма забористой терминологии – а в других местах перегружать текст необязательными и штампованными словесными абстракциями. И некие примеси вульгарности языка – там, где сочувствие пафосу исканий художника поднималось у автора волнами собственного пафоса.

Прочитанные только что очерки теории синтеза пространственных искусств (это перепечатка ее книги 1982 года) оставлю сейчас в стороне. Тема фундаментальная и некоторые ее стороны в изложении Муриной меня сильно увлекли. Но ее способность целостно охватывать большие явления сочетается здесь (как минимум) с недостаточно гибким языком описания этих явлений.

Остановлюсь на Сезанне. В этом томе помещена ее статья «Сезанновская ”Концепция природы”». Я думал, что это перепечатка той, 1988 года, но здесь совершенно переработанная, более поздняя работа. Тем интереснее будет сравнивать.

Сейчас же, прямо по ходу чтения, прокомментирую лишь один пункт из Муриной. Вот что она пишет: Collapse )

Ходынка, 1918 (из «Понтийских писем» Овидия)

Увы, крайне маловероятно, что Михаил Гаспаров был знаком с нижеприводимой публикацией.
Но заключающую ее эпитафию он, конечно, знал и не раз поминал.

0.1

Обложка издания: Collapse )

Ренуары о Гиньоле (пост с картинками)

0

Гиньоль-театр в Тюильри. 1916 (немного позднее, но все же)


Еще немного из книги Жана Ренуара об отце (Огюст Ренуар /пер. О.Волкова, М., Искусство, 1970):
«Отец разрешил Габриэль свести меня на представление Гиньоля, лишь когда мне минуло три года. Он отсоветовал нам идти на Елисейские поля, так как кричащий яркий шелк, в который были одеты куклы тамошнего балаганчика, его раздражал, и рекомендовал Гиньоля в Тюильри, где сохранились старые лионские традиции. Первое представление, на котором я побывал, оставило неизгладимое впечатление. Меня заворожил занавес, расписанный, согласно обычаю, красным с золотом. Какие жуткие тайны откроются за ним? Оркестр состоял из одного аккордеона, чьи пронзительные звуки делали ожидание еще более несносным. Когда занавес, поднявшись, открыл городскую площадь, я не мог удержаться и намочил штаны. Признаться ли мне в том, что этот критерий и сейчас служит для меня мерилом драматических качеств увертюры? Не стану уверять, что дело доходит до осуществления желаемого, но известный позыв, по счастью, поддающийся контролю, является как бы внутренним голосом, который говорит мне: “Стой, это замечательная музыка!” Я признался отцу в этой слабости, на что он мне ответил: “И у меня то же самое!” Мы оба испытали это восхитительное ощущение на представлении “Петрушки” Стравинского. Collapse )

Ренуар und Вагнер

1

Огюст Ренуар. Портрет Рихарда Вагнера. 1882.
х., м., 53х46 см, музей Д`Орсе

На сайте Д`Орсе об этом портрете сообщается следующее (адаптированный гугл-перевод):
«Страстный меломан, Ренуар был одним из первых поклонников Вагнера во Франции. В начале 1882 года, путешествуя по югу Италии, художник имел возможность побывать в Палермо, где остановился Вагнер. После двух безуспешных попыток Ренуара наконец представили «маэстро», завершившего накануне своего “Парсифаля”.
Ход этой встречи хорошо известен благодаря письму Ренуара одному из его друзей от 15 января 1882 года. Вагнер был очень приветлив. Несколько рюмок помогли двум мужчинам непринужденно поболтать более трех четвертей часа, прежде чем Ренуар предложил краткий сеанс на следующий день. В своем письме он так описал эту вторую встречу: “Он был очень весел, но очень нервничал [...]. Так или иначе, я думаю, что хорошо использовал свое время: 35 минут – это немного, впрочем, если бы я остановился раньше, было бы лучше, потому что к концу моя модель отчасти утратила бодрость, и выглядела жестче. Я кропотливо фиксировал эти изменениями [...]. В конце Вагнер попросил показать сделанное и сказал: «А! Я выгляжу как протестантский священник, и это правда». Но я был очень рад, что не переусердствовал: на память осталось нечто от этого замечательного лица”.
Двадцать лет спустя искусствовед Юлиус Мейер-Грефе так писал об этом “кратком воспоминании”: “Это замечательный документ. Он раскрывает некоторые стороны Вагнера с удивительным, почти безжалостным психологизмом. Мы не знаем, в какой степени живописец осознавал это: но в любом случае картина показывает, насколько свободно чувствовал себя художник перед предметом своего восхищения”».


Несколько иначе этот эпизод рисуется в воспоминаниях Жана Ренуара (1894-1979) об отце
(RENOIR, Paris, 1962; пер. О.Волкова, М., Искусство, 1970):

Сын-кинорежиссер не утверждает, что его отец-живописец был страстным меломаном.
Да, в одном из эпизодов он упоминает слова матери, игравшей, как многие девушки тех времен, на рояле: «Меня хвалили. Ренуар заставлял меня разучивать сонаты Шумана. Он был знаком с женой композитора до войны 1870 года...» (с.111) В другом месте, приведя отцовские слова «...мы освободили живопись от сюжетов», Жан добавляет: «Ренуар любил Баха, потому что его музыка не рассказывает истории. То была чистая музыка, как та живопись, к которой он стремился». (с.114)
Портрет Вагнера появляется чуть ниже, в приводимых отцовских воспоминаниях об одном его весьма колоритном знакомом:
«...К воспоминаниям об улице Сен-Жорж [д.35, где была мастерская пока еще холостого Ренуара] относится и имя Ласку, “судебного следователя, который вбил себе в голову, что заставит меня полюбить Вагнера. Надо признать, что вначале это ему удалось!” Отец был тем более склонен им восторгаться, что против музыки Вагнера ополчились лжепатриоты. Ренуар, обычно такой сдержанный, доходил до брани и даже потасовок с противниками немецкого композитора. “Это глупо, но полезно. Хорошо время от времени увлечься чем-нибудь, не имеющим отношения к собственному коньку”. Я не знаю, в каком из парижских театров это произошло, но Ренуар должно быть здорово повеселился. “Цилиндр, этот смехотворный головной убор, оказался превосходной защитой от ударов трости, ими были усеяны все проходы в театре”.
Позднее Ласку представил моего отца Вагнеру. В результате появился известный портрет и два или три наброска, выполненные за один сеанс, длившийся четверть часа. Композитор не мог уделить Ренуару больше времени. Кажется, портрет писался в Палермо, что совпадает примерно с концом периода мастерской на улице Сен-Жорж. За это короткое время Вагнер сумел высказаться о живописи, “от чего я весь ершился! К концу сеанса блеск его таланта в моих глазах значительно померк. Вдобавок Вагнер терпеть не мог французов за враждебность его музыке. Он несколько раз повторял во время сеанса: «Французы любят только еврейскую музыку… музыку немецких евреев!»” Ренуар продолжал писать, но, уже злясь, и стал хвалить Оффенбаха, “которого я обожал, да и сам Вагнер действовал мне на нервы!” К великому удивлению моего отца, Вагнер закивал в знак одобрения. “Это, разумеется, «малая» музыка, – сказал он, – но недурная. Если бы Оффенбах не был евреем, он стал бы Моцартом. Когда я говорю о немецких евреях, я имею в виду Мейербера!” Collapse )