November 23rd, 2019

Заметки о «Поисках»

* В экспозиции «Пленницы» (перед началом очередного сюжетного периода – долгого дня, завершающегося музыкальным вечером у Вердюренов) время фактически останавливается: оно сменяется показом двух взаимосвязанных картин: созерцания героем спящей Альбертины (подобной пейзажу бальбекской бухты) и созерцания им своей беспрерывной обломовщины. Это символический апофеоз потери ориентации во времени, выпадения из него.

* Образ в первом сне героя об умершей бабушке («Содом и Гоморра») – с набором непонятных, но очень ярких слов-символов («…олени, олени, Франсис Жамм, вилка…») – это то, что не было дано во сне Обломову, – вспышка молнии, будоражащий сигнал спящему сознанию героя, сигнал, всей своей обостренной непонятностью несущий заряд к осмыслению, – к пробуждению сознания.

* Герой (унаследовав это от бабушки) никогда никого не осуждал, люди привлекали его к себе самим своим разнообразием. Ровно так же он интересен и себе самому, но этот интерес не форсирован, у героя нет стремления принудительно вырастить в себе «духовное зерно». В конечном итоге это происходит непроизвольно – он случайно (хотя и закономерно) доходит до состояния, в котором начинает полностью давать себе отчет о самом себе и всём остальном. С Обломовым этого не происходит, духовное зерно умирает непроросшим на ниве его душевной стабильности. Непроросшим для Ильи Ильича, но не для читателя – и в этом ненавязчивость образа и мысли Гончарова, в противоположность учительствованиям Чернышевского и позднего Толстого, которые надеялись форсировать прорастание духовного в человеке некими внешними прививками: механистическим самостроительством, физическим трудом, нравственной проповедью и пр. Кстати говоря, Пруст дает ориентир учительства, но иной: бабушка героя не пыталась форсировать пробуждение его сознания, своим естественным поведением она в какой-то мере давала внуку пример, пыталась привить ему разумный вкус и верные ориентиры, но оставляла ему свободу собственного движения, возможно и пагубного, но свободного.