June 30th, 2021

Ренуар und Вагнер

1

Огюст Ренуар. Портрет Рихарда Вагнера. 1882.
х., м., 53х46 см, музей Д`Орсе

На сайте Д`Орсе об этом портрете сообщается следующее (адаптированный гугл-перевод):
«Страстный меломан, Ренуар был одним из первых поклонников Вагнера во Франции. В начале 1882 года, путешествуя по югу Италии, художник имел возможность побывать в Палермо, где остановился Вагнер. После двух безуспешных попыток Ренуара наконец представили «маэстро», завершившего накануне своего “Парсифаля”.
Ход этой встречи хорошо известен благодаря письму Ренуара одному из его друзей от 15 января 1882 года. Вагнер был очень приветлив. Несколько рюмок помогли двум мужчинам непринужденно поболтать более трех четвертей часа, прежде чем Ренуар предложил краткий сеанс на следующий день. В своем письме он так описал эту вторую встречу: “Он был очень весел, но очень нервничал [...]. Так или иначе, я думаю, что хорошо использовал свое время: 35 минут – это немного, впрочем, если бы я остановился раньше, было бы лучше, потому что к концу моя модель отчасти утратила бодрость, и выглядела жестче. Я кропотливо фиксировал эти изменениями [...]. В конце Вагнер попросил показать сделанное и сказал: «А! Я выгляжу как протестантский священник, и это правда». Но я был очень рад, что не переусердствовал: на память осталось нечто от этого замечательного лица”.
Двадцать лет спустя искусствовед Юлиус Мейер-Грефе так писал об этом “кратком воспоминании”: “Это замечательный документ. Он раскрывает некоторые стороны Вагнера с удивительным, почти безжалостным психологизмом. Мы не знаем, в какой степени живописец осознавал это: но в любом случае картина показывает, насколько свободно чувствовал себя художник перед предметом своего восхищения”».


Несколько иначе этот эпизод рисуется в воспоминаниях Жана Ренуара (1894-1979) об отце
(RENOIR, Paris, 1962; пер. О.Волкова, М., Искусство, 1970):

Сын-кинорежиссер не утверждает, что его отец-живописец был страстным меломаном.
Да, в одном из эпизодов он упоминает слова матери, игравшей, как многие девушки тех времен, на рояле: «Меня хвалили. Ренуар заставлял меня разучивать сонаты Шумана. Он был знаком с женой композитора до войны 1870 года...» (с.111) В другом месте, приведя отцовские слова «...мы освободили живопись от сюжетов», Жан добавляет: «Ренуар любил Баха, потому что его музыка не рассказывает истории. То была чистая музыка, как та живопись, к которой он стремился». (с.114)
Портрет Вагнера появляется чуть ниже, в приводимых отцовских воспоминаниях об одном его весьма колоритном знакомом:
«...К воспоминаниям об улице Сен-Жорж [д.35, где была мастерская пока еще холостого Ренуара] относится и имя Ласку, “судебного следователя, который вбил себе в голову, что заставит меня полюбить Вагнера. Надо признать, что вначале это ему удалось!” Отец был тем более склонен им восторгаться, что против музыки Вагнера ополчились лжепатриоты. Ренуар, обычно такой сдержанный, доходил до брани и даже потасовок с противниками немецкого композитора. “Это глупо, но полезно. Хорошо время от времени увлечься чем-нибудь, не имеющим отношения к собственному коньку”. Я не знаю, в каком из парижских театров это произошло, но Ренуар должно быть здорово повеселился. “Цилиндр, этот смехотворный головной убор, оказался превосходной защитой от ударов трости, ими были усеяны все проходы в театре”.
Позднее Ласку представил моего отца Вагнеру. В результате появился известный портрет и два или три наброска, выполненные за один сеанс, длившийся четверть часа. Композитор не мог уделить Ренуару больше времени. Кажется, портрет писался в Палермо, что совпадает примерно с концом периода мастерской на улице Сен-Жорж. За это короткое время Вагнер сумел высказаться о живописи, “от чего я весь ершился! К концу сеанса блеск его таланта в моих глазах значительно померк. Вдобавок Вагнер терпеть не мог французов за враждебность его музыке. Он несколько раз повторял во время сеанса: «Французы любят только еврейскую музыку… музыку немецких евреев!»” Ренуар продолжал писать, но, уже злясь, и стал хвалить Оффенбаха, “которого я обожал, да и сам Вагнер действовал мне на нервы!” К великому удивлению моего отца, Вагнер закивал в знак одобрения. “Это, разумеется, «малая» музыка, – сказал он, – но недурная. Если бы Оффенбах не был евреем, он стал бы Моцартом. Когда я говорю о немецких евреях, я имею в виду Мейербера!” Collapse )