Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Categories:

Классики искусствознания. Сергей Аверинцев



С.С.Аверинцев. Выдержки из статьи «Предварительные заметки к изучению средневековой эстетики» (в сборнике «Древнерусское искусство» М.,1975):

«...Античное или средневековое совершенство… – это полнота бытия, которую вещь несет внутри себя самой. «Ценность» новоевропейская стоит под оценивающим взглядом (хотя бы под взглядом секуляристского кантовского Бога)

...Оценивающий глаз предполагается и таким специальным видом ценности, какова «эстетическая ценность». Для греческой традиции прекрасное – вовсе не «эстетическая ценность», но, по слову Плотина, «цветение бытия»…

Речь идет вовсе не о том, что прекрасна «реальность». «Реальность» так же мало похожа на «бытие», как «ценность» на «совершенство», или как «предмет» на «вещь». Вещь имеет бытие и держит его при себе, предмет имеет реальность и предъявляет ее нашему глазу…

В христианском миропонимании (восходящем к эллинскому) быть – преимущество Бога; и это свое преимущество он по своей благости дарит вещам, причем бытие в вещах понятно как знак Его в них присутствия. Во всем, что есть, именно то, что в собственном смысле слова есть, – это Бог, и уделенное вещи присутствие Бога есть основание ее бытия… Поэтому зло… тождественно с небытием.

…Христианское сознание ощущает себя над пропастью небытия, над которой его удерживает рука Бога.

О наличествовании вещи можно говорить, по меньшей мере, в трех различных смыслах, и соответственно, созерцающий интеллект может занять относительно нее три различные позиции.

1) «Наблюдение» – интеллект сосредоточен на причинно-следственных связях вещи… Для практического рассудка, для того знания, которое, по формуле Ф.Бэкона, есть сила, вещи интересны именно с этой стороны: не как субстанции, но как функции, как агенты в причинно-следственном процессе.

2) «Усматривание» – вещь можно рассматривать как замкнутую внутри себя самой структуру, как «эйдос» (образ). Это феноменологический уровень вещи, ее эйдетика.

3) «Созерцание» – кроме того, что вещь есть нечто (будь то в качестве причинно-следственного агента или в качестве феноменологической структуры), она попросту есть… На этом уровне наличность вещи есть само ее бытие. Здесь уже нечего «наблюдать» и нечего «усматривать» – нечего констатировать.

Трем уровням вещи и трем подходам к ней… соответствуют три яруса средневекового универсума.

Дольний мир земных вещей, взятых в аспекте их «бренности», а также их «причинности» извне, их зависимости от лежащего вне их, есть сцепление текучих причинно-следственных линий. Они вовлечены во временной поток и сами сродни ему.

…Ангелы являют собой… «обособленные формы»; это сфера чистой феноменологии, сфера эйдосов.

Наконец, Бог, присутствующий во всём сущем и сообшающий вещам их бытийственность, есть «безбрежное море бытийственности» (Иоанн Дамаскин): бытие как таковое. Если в ангелах самосоотнесенность эйдоса свободна от временного потока каузальности, то в Боге самосоотнесенность бытия свободна не только от времени, но также и от партикулярности особого эйдоса (по Аквинату – «не разновидность формы, но само бытие»).

Все три типа подхода к вещи есть никак не принадлежность какой-либо эпохи, какого-либо особого мировоззренческого типа, но явление общечеловеческое… Всё дело в том, какой из трех типов приходит к гегемонии, сообщая специфический модус жизнеотношению «сына века» в целом; этим определяется различие между веками. Набор фактов человеческой психологии, в том числе психологии интеллекта, во все времена примерно один и тот же. Для историка важно, какие из них и до какой степени становятся из фактов психологии фактами культуры, насколько они «культивируются».

…Люди античной культуры, конечно, умели наблюдать каузальные связи просто по одному тому, что условиями земного существования принуждены были решать прагматические вопросы быта, политики, техники. Равным образом, перед лицом философствования греческих мыслителей о бытии странно было бы отказывать им в особо интенсивной способности схватывать бытие как таковое. И всё же общая окрашенность греческой культуры определяется не этим: ее господствующий модус – такое рассматривание вещей, которое хочет быть «бескорыстным» и потому безразлично к каузальности, но в то же время остро заинтересовано в образе вещи, в эйдетике. Именно это оценивалось самосознанием культуры как наиболее благородная, высокая и осмысленная деятельность ума. Греческий глагол «знать»… не случайно одного корня со словом «эйдос». Это не то знание, которое есть «сила», но скорее интеллектуальный уют самозамкнутых структур, ставших прозрачными. Термин «теория» означает, собственно говоря, «смотрение», бездеятельное и бескорыстное всматривание в мир предлежащих глазу эйдосов: «умо-зрение» в самом буквальном смысле слова. Глашатай благородного досуга, Аристотель называет это умозрение «наирадостнейшим и наилучшим» благом жизни. Человек духа – не работник в мировой «мастерской» тургеневского Базарова, но также и не аскет, удаляющийся от житейских торжищ; он – зритель, и мир для него – зрелище.

…Средневековое искусство берет вещи прежде всего в том аспекте, который улавливается «созерцанием», а не чистым «усматриванием» и не чистым «наблюдением». Иначе говоря, оно ставит на первое место не «красоту» вещи, то есть гармоническую правильность ее эйдоса, и не «реальность» вещи, то есть ее включенность в систему причинно-следственных отношений, но присущую вещи ее бытийственность.

…Разумеется, и в средневековом искусстве (особенно западноевропейском) можно обнаружить противоборство идеализирующей и плебейско-жизненной тенденций, но там ни одна из этих тенденций не может до конца вырваться на свободу; обе они связаны, обузданы и приведены к равновесию третьей тенденцией – устремлением к бытийственности. Древнерусская икона до 1500 г. – пример искусства, в котором не найти настоящих аналогов ни академизму, ни натурализму: изображаемое дано не как «эстетический идеал», и уж во всяком случае не как «натура», но как сущее.

…Позднее, когда этот тип мироощущения исчерпывает себя и начинается путь новоевропейской культуры, всё меняется. Для Рафаэля вещь прежде всего красива, для Караваджо – прежде всего реальна. Оба подхода резко противостоят друг другу; и сама острота напряжения между «эстетическим идеалом» и «жизнью как она есть» – характерная черта искусства Нового Времени от болонцев и караваджистов до Энгра и Курбе.

…Одно из свойств новоевропейской перспективы: она дает вещь в модусе «наблюдения», как «причину», познаваемую из своего «следствия» – оптически закономерного отражения в нашем глазу. Вещь превращается в предлежащий взору «предмет». Живопись и до нового времени знала линейную перспективу, но не могла пойти на последовательное применение ее законов, ибо это значило бы – покончить с двумя ценностями: самосущим бытием и самозамкнутым эйдосом. Еще в нидерландском искусстве XV века перспективные «ошибки» служили переживанию равенства людей, зверей, трав и вещей перед тайной бытия. Это была самозащита онтологизма против натиска гносеологизма. Искусство еще притязало изображать вещь «как она есть» (и даже не столько ее, сколько само это «есть» вещи). После Ренессанса его притязания стали иными; оно возжелало прежде всего изображать вещь «как мы ее видим»…»




Tags: Аверинцев
Subscribe

  • Картинки с выставки

    Еще один вспомогательно-иллюстративный пост для Википедии – на этот раз к статье о Всемирной выставке 1925 года в Париже. Одна из афиш выставки…

  • Ударные темпы в Зоопарке

    «Вечерняя Москва» о срочном строительстве теплого помещения для прибывшей семьи орангутангов: 15 июля 1927 г. 30 июля Две-три недели…

  • Случай в Зоо и мелкое хулиганство (1966)

    А здесь лучше видно: Служитель Н.П.Кондратьева и зав. секцией хищных В.А.Бернацкий переводят моржа Малышку в новый бассейн. Фото Анатолия…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments