Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Category:

Во всем виноваты Сезанн и Мандельштам

Не раз высказываясь здесь о произведениях живописи, рискну сегодня поговорить о поэзии. Повод веский: уважаемый vitum пару недель назад подарил мне сборник избранных стихотворений Давида Самойлова «Счастье ремесла» (к которому имеет самое непосредственное отношение, являясь его составителем).

Вышло так, что чтение Самойлова совпало с работой над статьей «Предметная иллюзия и музыка живописи в натюрморте Сезанна». И не просто совпало, а попало в очень конкретный и обостренный ракурс восприятия.

Вот два абзаца из статьи:
«При всей близости восприятия живописи и музыки, между ними есть, по крайней мере, одно существенное различие, а именно, преобладающий интерес зрителя к сюжетно-тематической стороне произведений изобразительного искусства. Будучи слушателями, мы, даже принимая во внимание некую фабулу (к примеру, название сцен в «Карнавале» Шумана), легко переключаемся от нее в чистое восприятие музыки. И, напротив, при всей возможной восприимчивости и настроенности на декоративные, внесюжетные качества живописи, момент узнавания в картине некой «картинки», так или иначе, доминирует в зрительском восприятии и существенно сдерживает его свободу. В этом отношении зритель близок читателю (если и не поэзии, то уж точно прозы), который в первую очередь, следит за развитием действия и яркими смысловыми акцентами, и только вторым планом воспринимает интонационное своеобразие, ритм и звукопись фразы.

Очевидная (впрочем, далеко не для всех) сложность живописи состоит в том, что в одну и ту же форму произведения внимательному зрителю приходится вглядываться одновременно под двумя очень разными ракурсами, рассматривать два принципиально несовпадающих слоя содержания. Один из них – это уже упомянутая иллюзорно-предметная «картинка», тот исключительно внешний облик какой-то сцены или предметной ситуации, который мы в большей степени узнаем или угадываем в соответствии со своим зрительским опытом, нежели открываем для себя впервые. Другой слой содержания (ровно в тех же красочных пятнах, линиях, контрастах света и тени, фактуре) – это те живописные фразы, слова, звуки, которые (подобно музыкальным) выстраивают свою особенную, никогда прежде не виданную декоративно-пластическую композицию. И эта композиция не только вызывает у нас совершенно новые ощущения, но и перенастраивает взгляд на иное восприятие внешнего облика изображенных предметов и сцен, раскрывая прежде неочевидные линии сюжета...»

С этих позиций пытаясь вчитаться в почти неизвестную мне поэзию Давида Самойлова, я ожидал встречу с музыкой стиха, с новым, необычным строем звуков. Но как-то мне не очень везло, и что-то не попадались особо звучные стихи. Впрочем, вот, похоже, то, что искал, к тому же стихотворение о живописи:


КОЛОРИТ

Рябины легкое вино.
И синий звук. И желтый отзвук.
И все во всем отражено.
И все объединяет воздух.

И словно бы несовместимы
Сиена и ультрамарин.
Но где-то в глубине картины
Цвет слабой синькой растворим.

Не для того изобразила
Природа образец холста,
Чтоб ляпал на него мазила
Несовместимые цвета.

Она зовет не к подражанью,
Создав воздушную среду,
А к озаренному дерзанью
И кропотливому труду.

И тут уж осень золотая
Легонько постучит в окно,
Колебля воздух и глотая
Рябины легкое вино.

(1986)


Добротно и по внешности стройно написано, но отчего так скучно?
Что за беззвучная строка «И все во всем отражено»? Будто из нее выкачен тот самый воздух, который следом вроде бы «все объединяет». Впрочем, ощущение пустоватой гладкости первой строфы сменяется заманчивой протяженностью стиха «И словно бы несовместимы» и чуть укороченным, но звонко-звучным «Сиена и ультрамарин»... Однако чудесно возникшая музыка столь же необъяснимо скоро затухает в неясном образе четвертой строки. А в следующей строфе уже спешит нравоученье, отповедь недалекому мазиле и далее – сногсшибательная бойкость стиха, почти агитка. Лишь в заключительной строфе газетный пафос отменяется, а предпоследняя строка оставляет общему впечатлению глоток поэзии.
Но какое же это стихотворение правильное и вялое по ощущению в сравнении с мандельштамовским «Импрессионизмом»:


Художник нам изобразил
Глубокий обморок сирени
И красок звучные ступени
На холст, как струпья, положил.

Он понял масла густоту –
Его запекшееся лето
Лиловым мозгом разогрето,
Расширенное в духоту.

А тень-то, тень все лиловей,
Свисток иль хлыст, как спичка тухнет, –
Ты скажешь: повара на кухне
Готовят жирных голубей.

Угадывается качель,
Недомалеваны вуали,
И в этом солнечном развале
Уже хозяйничает шмель.

(1932)


Вот где даже не столько сила и широта, сколько необычайная свежесть, непредсказуемость впечатления. А какие звуки!..

Может быть, Самойлову не хватает смелости, поэтического вызова, которого в избытке было у Ахматовой, Цветаевой, Маяковского?.. Вот Северянин начинает стихотворение: «Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!..» – избыточно, на кураже («Увертюра», 1915). В этих словах чувство презирает смысл. Самойлов, мне кажется, так написать просто не решился бы – он слишком серьезен и обстоятелен (а хорошо ли это для поэта?) в своем отношении к слову, к поэтическому творчеству.


СЛОВА

Красиво падала листва,
Красиво плыли пароходы.
Стояли ясные погоды,
И праздничные торжества
Справлял сентябрь первоначальный,
Задумчивый, но не печальный.

И понял я, что в мире нет
Затертых слов или явлений.
Их существо до самых недр
Взрывает потрясенный гений.
И ветер необыкновенней,
Когда он ветер, а не ветр.

Люблю обычные слова,
Как неизведанные страны.
Они понятны лишь сперва,
Потом значенья их туманны.
Их протирают, как стекло,
И в этом наше ремесло.

(1961)


* * *

Поэзия должна быть странной,
Шальной, бессмысленной, туманной
И вместе ясной, как стекло,
И всем понятной, как тепло.

Как ключевая влага, чистой
И, словно дерево, ветвистой,
На все похожей, всем сродни.
И краткой, словно наши дни.

(1981)


Сама возможность для поэзии – быть странной, шальной, бессмысленной, туманной... и всем понятной, как тепло, – это утопия. Или одно, или другое. Самойловская поэзия тяготеет ко второму.

Читаю еще. Мазки аккуратные, тексты тонкие, порой удивляющие той неяркой, но исключительно точной выразительностью, которая сродни работе ювелира, сделавшего изысканное украшение из весьма скромного камня.


* * *

Что сказать официанткам
При закрытье ресторана?
Что туманом город заткан,
Что еще довольно рано.
Что еще бы полстакана
У буфетчицы спросить,
Что еще довольно рано
Люстры верхние гасить
И идти среди тумана.

Ночь. Улыбка фонарей.
Гардеробщики. Монеты.
И выходят из дверей
Ресторанные поэты,
Легкомысленно одеты,
В пестрых галстуках до пят.
К ним спешат таксомоторы.
И ключи звенят, как шпоры,
Кто их слышит? Домы спят.
И, шатаясь, в кабинеты
Входят сонные поэты,
Пишут вяло и темно.
До тех пор, пока рассветы
Не ударят к ним в окно.

(1973)


* * *

Проводила в путь последний.
Дверь захлопнула в передней.

Он идет по переулку
С папироской на губе.
Первый дождь полощет гулко
Горло в цинковой трубе,
Он шагает, он вдыхает
Тополиную пыльцу.
Слезы быстро высыхают –
Дождь струится по лицу.
И навстречу новым бредням
Он шагает сам не свой

Дверь захлопнулась в передней,
Вроде крышки гробовой.

(1957 или 1958)


Но такие драгоценности редки.

Возможно, Самойлов слишком осторожен и даже рационален, оставляя мало свободы внутри ощущения, мало выбора, поэтому восприятие многих его стихов получается узким, очень определенным. Когда же осторожность ему изменяет, начинают проступать не самые лучшие оттенки вкуса.


МОРОЗ

Лихие, жесткие морозы,
Весь воздух звонок, словно лед.
Читатель ждет уж рифмы «розы»,
Но, кажется, напрасно ждет.

Напрасно ждать и дожидаться,
Притерпливаться, ожидать
Того, что звуки повторятся
И отзовутся в нас опять.

Повторов нет! Неповторимы
Ни мы, ни ты, ни я, ни он.
Неповторимы эти зимы,
И этот легкий ковкий звон,

И нимб зари округ березы,
Как вкруг апостольской главы...
Читатель ждет уж рифмы «розы»?
Ну что ж, лови ее, лови!..

(1979)


«Неповторимы эти зимы» – удивительно пустая, если только не пародийная строка. Но пародии нет, сразу после – замечательная строчка «И этот легкий ковкий звон» сменяется сомнительной сентенцией в духе «высокого штиля» (которая, кстати, обращает на себя внимание не банальной метафорой, а технично подобранным оборотом округ – вкруг).

И еще. У Самойлова в стихах много рассуждений, сюжетности, и это мешает ощущению – слишком много смысла ради смысла. Впрочем, он не скрывает своих пристрастий и принципиально не считает возможным чужими дорогами «пробиваться в поэты»:


* * *

Меня Анна Андреевна Ахматова
За пристрастье к сюжетам корила.
Избегать бы сюжета проклятого
И писать – как она говорила.

А я целую кучу сюжетов
Наваял. И пристрастен к сюжетам.
О, какое быть счастье поэтом!
Никогда не пробиться в поэты.

(1972)


Очень решительно.

Мне же кажется, что только художественный темперамент переплавляет все сюжетное, умозрительное, рассудочное в поэтические ощущения, которые всегда в искусстве были выше смыслов и впереди ремесла.

Возможно, я излишне пристрастен, насмотревшись натюрмортов Сезанна и позволив себе сравнение стихотворений Самойлова и Мандельштама. Но почему бы и нет.

А что об этом думаете вы?
Tags: Самойлов, восприятие искусства, поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments