?

Log in

No account? Create an account

«Не плакать, не радоваться, но понимать». Жак Калло

« previous entry | next entry »
Jul. 18th, 2012 | 08:55 am



Жак Калло. Портрет дамы. 1620-23



Из статьи Валерия Прокофьева (1928-82) «Искусство Франции XVII века»
(в сборнике «Об искусстве и искусствознании. Статьи разных лет», М. 1985):

Жак Калло (1592-1635) был ровесником тех мастеров, которые создали новую художественную культуру Франции. Но сам он занимает по отношению к ним особое положение – скорее предшественника, нежели соратника. Важно уже то обстоятельство, что он сформировался десятью годами раньше – в 1610-х годах, когда, казалось, над Францией вновь сгущались тучи религиозных и гражданских смут, подобных тем, которые бушевали здесь в XVI веке. В отличие от Вуа, Луи Ленена, Пуссена, Корнеля, он был подданным не французского королевства, которому новое столетие готовило блистательное будущее, а Лотарингского герцогства, которому оно не сулило ничего доброго – ведь еще Генрих IV планировал его захват, а кардинал Ришелье в 1632-1633 годах осуществил это дело. Калло был свидетелем агонии своего отечества – не героя, но жертвы истории. Наконец, сам он был еще связан главным образом с позднееренессансной, а точнее – маньеристической традицией искусства XVI века…




Дворянин с большой тростью (из серии «Каприччи»). 1617
5,7х8,5 см
Институт искусств, Чикаго





Дворянин в большом плаще, вид сзади (из серии «Каприччи»). 1617
5,8х8,7 см
Институт искусств, Чикаго




Первые уроки рисунка он получил, по-видимому, у эмигрировавших в Лотарингию последователей школы Фонтенбло Клода Андрие и Жака Беланжа, а через них соприкоснулся с искусством французских граверов-маньеристов второй половины XVI века – Жана Кузена старшего, Бернара Саломона, Этьена Делона. От них идут у Калло особая привязанность к миниатюрной графике и многофигурным сценам, недоверие к антропоцентрической и антропометрической концепции Возрождения, ощущение утраты миром «человеческого стержня» и распадения его на множество отдельных частей, объединяемых лишь общностью пространства да суетливым, нередко хаотичным, лишенным цели движением. Связи искусства позднего XVI века приобрели еще большую разветвленность, когда в 1608-1611 годах молодой художник овладевал в Риме в мастерской Филиппа Томассена техникой резцовой гравюры и затем учился у Антонио Темпесты офорту – с тех пор излюбленной своей технике. Отправившись вместе с Темпестой во Флоренцию в конце 1611 года, он попал в атмосферу царившего здесь позднего маньеризма, гравировал сложные, насыщенные жанровыми подробностями и современными элементами композиции Б.Почетти, рисунки с картин Бассано и нидерландца Иоса де Момпера, а став к середине 1610-х годов самомтоятельным мастером, сохранил в своем творчестве многое от этих традиций. Их потом поддерживал и несколько архаичный дух придворной культуры Нанси, куда Калло вернулся в 1621 году.




Фестиваль на реке Арно (из серии «Каприччи»). 1617
5,4х8,0 см
Институт искусств, Чикаго






Прогулка (из серии «Каприччи»). 1617
5,2х7,9 см
Институт искусств, Чикаго






Сеньора Лучия – Трастулло (из серии «Балли ди Сфессания». 1621)
7,4х9,5 см
ГМИИ им.А.С.Пушкина




Уже одно это побуждает рассматривать Калло как художника, стоящего на грани эпох позднего Возрождения и XVII века, существующего в промежуточном, говоря словами шекспировского Гамлета – «свихнувшегося» времени, в котором ренессансные идеалы уже утратили силу, а новые положительные перспективы еще не раскрылись и общество более всего характеризовалось распадом прежних связей… Такой представлялась действительность уже творцами испанского плутовского романа XVI – XVII веков. Такой представляется она и их младшему современнику Калло. Недаром у него, также как и в «пикаресках», царит дух своеобразной измельченности жизни, нередко оборачивающейся ощущением социального неблагополучия, и часто действуют персонажи, являющиеся из недр деклассированного, «донного» общества, – актеры и шуты, нищие и бродяги («Балли ди Сфессания», 1621; «Нищие», 1622; «Цыгане», ок.1627-1628).
Однако в отличие от плутовского романа, где повествование зачастую ведется от первого лица и, стало быть, автор хотя бы ненадолго примеряет на себя одежды героя и его судьбу, лотарингский художник тщательно обосабливается от изображаемого. Достоверность его образов не в сопереживании, а в полной беспристрастности, в том, что они – плод трезвого наблюдения и размышления стороннего свидетеля, не обольщающегося действительностью, но и не сочувствующего ей, а лишь стремящегося к ее познанию. «Не плакать, не радоваться, но понимать» – этот завет Спинозы как будто является символом веры для Калло.



Охота на оленей. 1630-35
19,7 x 46,9 см
Институт искусств, Чикаго



Более того, полнота и точность познания являются для него главнейшим средством самоутверждения и сохранения собственной целостности в противовес распавшемуся миру, Видеть этот мир с повышенной зоркостью во всем, что в нем есть сегодня, включая и теневые, «потаенные» стороны, оставаясь самому вне досягаемости, как бы над ним, и испытывая к нему сочувствия не больше, чем может испытывать микробиолог по отношению к занятной колонии бактерий, – вот, собственно, позиция Калло. Не случайно он предпочитал далевые и высокие точки зрения на изображаемое, такие, откуда различимы лишь действия, но не лица, не переживания людей, а сами они уподобляются быстро перемещающимся капелькам ртути или муравьям, каждый из которых подобен другому и значит – индивидуальной ценности не представляет, личного чувства не вызывает.
Скептицизм по отношению к этой «чужой» или, точнее – «отчужденной» жизни человеческого общества закономерно сочетается у Калло с повышенным интересом к ней, взятой в целом – в ее многообразии, противоречиях, гримасах. Недоверие ко всему идеальному естественно сочетается с особой привязанностью к подробностям, мелочам, а также всякого рода курьезам, выпадающим за пределы нормы (серия «Горбуны», 1622).



Лютнист (из серии «Горбуны»). 1622
5,7 x 8,7 см
Институт искусств, Чикаго



Отсюда, с одной стороны, склонность Калло к снижению «возвышенного», к комедийному пародированию и развенчанию всего того, что претендует в мире и обществе на исключительное, мироравное, мирообъелющее значение. Ренессансный идеал человека, выступавшего на первый план и считавшего себя средоточием вселенной, обнаруживает у Калло полную несостоятельность, равно и как новый идеал дворянско-сословной монархии. С этой точки зрения весьма поучительна судьба излюбленной ренессансным искусством и затем трансформированной барочным парадным портретом композиция с фигурой, образующей своего рода стержень построения, вокруг которого группируется остальной мир. У Калло таких композиций очень мало. Но когда они все же появляются в сериях «Три Панталоне» (1618-19) или «Дворяне Лотарингии» (1624), то приобретают пародийный смысл: это либо комическая игра шута, принимающего псевдозначительные позы, либо пустая претензия разряженного ничтожества, модного болвана.



Кассандр. Из серии «Три Панталоне». 1618
11,1х24,5
Институт искусств, Чикаго



Причем каждый из этих листов имеет два плана: нарочито пустой, подобный сценическим подмосткам первый и другой – столь же нарочито удаленный, уменьшившийся, но полный движения, жизни. Переход между ними скачкообразен, связан с внезапным и крайне резким умалением масштабов, которому подвергается и первопланный персонаж, вторично появляющийся в глубине, внизу, буквально низведенный в реально полагающуюся ему малость. Для Калло первопланность, первостепенность человека в мире и в обществе не правило (как то было в ренессансном искусстве и как это стало утверждать барокко по отношению к сильным мира сего), но сомнительная, связанная с обманом и требующая развенчания претензия. Или – это сугубо временное, едва ли не случайное состояние, результат действий и причуд центробежных сил далевого, малого мира, на миг выталкивающего к рампе одного из своих актеров, чтобы тут же втянуть его обратно (таковы фигуры всадника, барабанщика и знаменосца в одноименных листах серии «Каприччи», 1617).
Отсюда, с другой стороны, чрезвычайная привязанность Калло как раз к измельченным, миниатюризированным, пространственно третьеплановым фигуркам, каждую из которых он схватывает в жизни, рисует (в одном лишь Эрмитаже хранится более 850 зарисовок Калло) и затем, уменьшив, гравирует с поистине ювелирной тщательностью, наделяя всякий раз характерными признаками сословии, профессии, пола, возраста, обуревающего чувства, а главное – повышенной подвижностью, какой-то поистине неистребимой жизненной активностью.




Набросок к серии «Балли ди Сфессания». 1621
21,4x28,8 см
Институт искусств, Чикаго



Жизнь как кишение человеческих ничтожеств, как деятельность общества, без остатка поглотившего индивидуальность, – вот что являет нам почти все офорты Калло.
С этим связано, с одной стороны, тяготение к серийной графике, позволяющей с максимальной широтой охватить действительность, рассматривая ее в целом и по частям, в причинных связях и, наконец, в движении (особенно характерны, с этой точки зрения, уже упомянутые «Каприччи», а также «Большие» и «Малые страсти Господни», ок. 1623-1624); «Большие» и «Малые бедствия войны» 1632 и 1633), а с другой – к большим панорамам, буквально перенасыщенным изобразительным материалом (таковы уже ранние листы вроде «Войны любви», 1616, а затем – «Партер в Нанси», 1625 или два Больших вида Парижа», ок.1630-31). В офорте «Ярмарка в Импрунете» (1620) по подсчетам копировавшего его Давида Тенирса младшего на листе размером 44х68 см уместилось 1138 человек, 45 лошадей, 67 ослов, 137 собак и, сверх того, еще стада, лавки балаганы, всевозможные товары и всевозможные действия. Еще поразительнее офорт «Казни» (ок.1632-34), где лист размером 10х21,5 см вмещает население целого города, или огромные гравюры-ландкарты «Взятие Бреды» (1627), «Осада острова Ре» и «Взятие Ла-Рошели» (1629), где художник с высоты птичьего полета и с поистине орлиной зоркостью наблюдает движение целых армий и флотов, осаждающих или обороняющих города, а где число изображений приходится исчислять десятками тысяч.




Ярмарка в Импрунете. 1620
44х68 см
Музей Лотарингии, Нанси



Мир Калло приравнивает друг к другу все явления действительности. Утратив ренессансную иерархию ценностей, восходящую к человеку – средоточию мира, он предоставляет равные права «высокому» и «низкому», трагическому и комическому (которые тут же смешиваются и приобретают характер трагикомической неразделенности), сакральному и светскому, историческому и бытовому. Здесь значимость приобретают не какие-либо избранные проявления жизни, но вся она целиком, в ее повседневном кипении, в смешении добра и зла, празднеств, турниров, ярмарок, войн, грабежей, избиений, казней. Здесь нищета соседствует с богатством, одиночество – с многолюдством, красота – с уродством. Причем всё это пребывает в своеобразном коловращении и, кажется, умножается на глазах до бесконечности.




Вид на Понт Неф. 1610-е
16,7х33,9 см
Институт искусств, Чикаго


Здесь-то и раскрывается своеобразный пафос Калло, его произведения обнаруживают увлекающую и вместе с тем смущающую силу. Ибо в них заключена та самая «прелесть разнообразия», о которой говорит у Гевары Хромой бес и которую Калло понимает не только в новом, связанном с исследованием, нравоописательным энциклопедизмом и социальным анализом, но и в старом – колдовском – смысле. Ведь всё это кишение отдает наваждением, магией калейдоскопа, демонической энергией распыления единого и создания из множества подобных друг другу фигурок новых многоголовых и многоголосых единств (например, батальонов-ежей в «Осадах» или человеческих гирлянд в праздничных процессиях). Ведь кажется порой, что где-то между фигурками-капельками еще присутствует тень общего тела, из которого они только что возникли и разбежались в разные стороны (этот эффект особенно впечатляет в офорте «Бег свободных лошадей» из серии «Каприччи»), в то же время достаточно той или иной фигуре повернуться, принять новую позу, и она будет уже другой фигурой.




Бег свободных лошадей (из серии «Каприччи»). 1617
5,4х8,0 см
Институт искусств, Чикаго


Это мир множащихся двойников, мир нагнетаемых количеств. И горе тому, кто не подчинится этой энергии измельчания и умножения, кто попытается сохранить в этом мире самостоятельную человеческую ценность. В лучшем случае он обречен одиночеству, как фигуры нищих в одноименной серии Калло. Но еще скорее его сметет, затопчет, истребит механическое человеческое множество, причем сделает это с таким же страшным равнодушием, с каким расстреливают св. Себастьяна на одноименной гравюре 1631 года или мучают св. Антония на листах 1617 и 1635 годов. И само это общество, строящееся по законам простых множеств, безкачественное, органически враждебное индивидуальной неповторимости, уже поэтому нестабильно, само чревато хаосом, войной всех против всех, ибо здесь отдельная жизнь не имеет цены и смысла, а с другой стороны, отдельная личность ничем не обязана тому единству, той системе, которая считает ее простой, легко заменяемой единицей, легко стираемой точкой в огромном пространстве.



Св.Себастьян. 1631
15,8х32,1 см
Институт искусств, Чикаго



Разуверившись в ренессансном прошлом, Калло не питает иллюзий относительно настоящего и не верит в возможность возникновения новых идеалов в будущем. Поэтому он не только не желает сам входить в изображаемую им жизнь, но не желает также, чтобы она хоть сколько-нибудь приближалась к нему. Сам смотрит на нее как бы в перевернутый, удаляющий видимое бинокль. Он испытывает особое удовлетворение, практикуя технику графической миниатюры, позволяющей, будто играя, вместить макромир в микроформу и тем самым как бы физически подняться над ним на недосягаемую высоту, стать Гулливером (конечно, avant la letter) в стране страшных своей бескачественной множественностью лилипутов.



Гонки на колесницах в Санта-Мария (из серии «Каприччи»). 1617
5,6х7,9 см
Институт искусств, Чикаго



Только он один, находясь за или над сценой этой человеческой комедии, этого миниатюрного театра марионеток, и представляя здесь человека в его максимуме, способного охватить одним взором весь мир. Но и его положение ущербно, ибо (не говоря уж об одиночестве критически мыслящей личности) чего стоит эта максимальность, если объект приложения ее сил и способностей признан столь ничтожным, третьесортным, минимальным.
В мире Калло есть лишь одна сила, которая безусловно может быть признана силой утверждения и единения, – это огромность природы, ее строй и лад, ее способность принимать всё сущее, ее зиждительная бесконечность.



Пейзаж. 1623-24
11,2 x 21,5 см
Институт искусств, Чикаго



Временами кажется даже, что люди в слиянии с ее энергией смогут почерпнуть пафос цели (такова приближающаяся к барочным пейзажам вольных стихий «Большая охота», ок.1626-28) или, познав скрытый в ней порядок, сами создадут стройно-гармоничный мир – новое подобие Телема (таков отдаленно предвосхищающий классицистическую концепцию архитектурализованного ландшафта «Партер в Нанси, 1625). Но образы эти остаются одинокими, неразвитыми, равно как и забрезжившая было в двух офортах 1628 года – «Игорный дом (Блудный сын)» и «Молитва перед обедом (Воспитание Христа)» – еще одна концепция искусства XVII века, уже не претендующая на универсальную миромоделирующую (а потому – стилеобразующую) систему, но зато обращенная в глубь человеческого микрокосма, в обособившуюся, впервые вполне отчленившуюся от Большого мифа сферу внутренних человеческих отношений и связей. Не Калло, а другим мастерам предстояло найти формы преодоления безнадежной атомизации мира и значит – создать искусство собственно XVII века. Во Франции это случилось на рубеже двадцатых – тридцатых годов.
[в работах Жоржа де ла Тура и Луи Ленена – М.Т.]

Во второй части – 18 офортов серии «Бедствия войны», 1633 года из Художественной галереи Нового Южного Уэльса, Сидней: http://1-9-6-3.livejournal.com/310783.html
.

Link | Leave a comment |

Comments {12}

tito0107

(no subject)

from: tito0107
date: Jul. 18th, 2012 05:49 am (UTC)
Link

Парадокс, казалось бы: крупнейшие французские художники 17 века (Калло, Пуссен, Лоррен) в большей степени связаны с Италией, нежели с Францией. Впрочем, так и должно, наверное, быть, когда нациоанльная школа находится в процессе становления. У нас такое наблюдалось два века спустя (Щедрин, Иванов, Брюллов)

Reply | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Jul. 18th, 2012 05:09 pm (UTC)
Link

Калло, на мой взгляд, не столько связан конкретно с Италией, сколько находится во внутренней оппозиции с Францией. И при этом - в его работах деградирующий итальянский маньеризм совершенно определенно преодолевается в духе рационалистической культуры именно французов.
Но вообще, Калло в итоге оказался ни на кого не похож, совершенно самостоятельный, самобытный художник.



View of The Castello Bracciano, near Rome with Coach and Figures, n.d.
28,3х91,1
Институт искусств, Чикаго

А как поставлена фигура слева! Она всё пространство перекраивает. Крайне неординарно

Edited at 2012-07-18 05:10 pm (UTC)

Reply | Parent | Thread

LiveJournal

племянник Калло

from: livejournal
date: Jul. 18th, 2012 08:41 am (UTC)
Link

Пользователь raf_sh сослался на вашу запись в «племянник Калло» в контексте: [...] ого Жака Калло (см. интереснейшие сегодняшние записи http://1-9-6-3.livejournal.com/310295.html [...]

Reply | Thread

LiveJournal

«Не плакать, не радоваться, но понимать». Жак Калло

from: livejournal
date: Jul. 18th, 2012 01:57 pm (UTC)
Link

Пользователь vsellenaya сослался на вашу запись в ««Не плакать, не радоваться, но понимать». Жак Калло» в контексте: [...] 1617 5,7х8,5 см Институт искусств, Чикаго Далее здесь: http://1-9-6-3.livejournal.com/310295.html [...]

Reply | Thread

evr_evr

(no subject)

from: evr_evr
date: Jan. 25th, 2014 07:12 am (UTC)
Link

Здравствуйте.
Спасибо за отличную статью о Калло.
Я совершенно "на днях" (увы,только на днях) обнаружил
его. Поначалу меня привел к нему театр дель-арте ( и комментарий Гофмана).

Покопавшись в Великой Сети, я вижу какой это замечательный художник! (Прямо Гулливер,да?).

Знаете, я дам ссылку на вашу отличную статью о Калло в своем журнале,если не возражаете...

Да, я уже ссылался на вашу потрясающий архив Чаплиной
( с этой удивительной советской - несоветской львицей
(со львицАМИ :)).
(Лучше позже, чем никогда)

Еще раз: спасибо за отличную статью о Калло.
Успехов Вам (evr_evr).

Reply | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Jan. 26th, 2014 12:28 pm (UTC)
Link

Да, Валерий Прокофьев прекрасную статью о Калло написал.
Вообще, это очень крупный искусствовед, незаслуженно почти забытый в наше измельчавшее (при всей своей грандиозности) время.
Поставьте, пожалуйста в Вашей ссылке его имя, я просто подобрал иллюстрации.

Спасибо Вам и за отклик на "Архив Веры Чаплиной"

Reply | Parent | Thread

evr_evr

(no subject)

from: evr_evr
date: Jan. 26th, 2014 08:45 pm (UTC)
Link

Непременно упомяну имя Прокофьева.
По поводу вашего "Агхив Веры Чаплиной" скажу - ГРАНДИОЗНО!
Вот уж где видно "лица НЕОБЩЕГО выраженье.". Да еще какого восхитительного !
Спасибо Вам.
Успехов.

Reply | Parent | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Jan. 27th, 2014 03:21 am (UTC)
Link

Спасибо, нам с Мариной очень приятно такое внимание к материалам архива Веры Чаплиной.
Тот журнал оказался довольно трудной затеей - все-таки столь яркий, но совершенно документальный и разноплановый материал создает постоянные поиски жанра его подачи. И приходится как-то соответствовать уровню этих материалов, а это самое трудное дело. Но очень интересное.

Reply | Parent | Thread

evr_evr

(no subject)

from: evr_evr
date: Jan. 26th, 2014 08:52 pm (UTC)
Link

Вижу,что вы заинтересовались моим LJ - дневником.
Как говориться - Гран мерси :)

Reply | Parent | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Jan. 27th, 2014 03:32 am (UTC)
Link

Увы, в последнее время я крайне редко вхожу в этот журнал - и прошу учесть в Вашем последующем диагнозе нового френда его хронический анабиоз.

Reply | Parent | Thread

Статья

from: Зайцев Владислав
date: Oct. 9th, 2018 11:42 pm (UTC)
Link

Пока лучшее, что я нашел про творчество Калло, но много странных игр слов, например " сами они уподобляются быстро перемещающимся капелькам ртути или муравьям" , хотелось бы более приземленного языка

Reply | Thread

Максим

Re: Статья

from: 1_9_6_3
date: Oct. 10th, 2018 05:00 am (UTC)
Link

Игра слов в искусствоведческих текстах - это вольное или невольное отображение игры линий, теней, красок... Это поиск адекватной передачи разнообразных смыслов. Конечно, трудно избежать при этом излишеств, "литературности". Но и у читателя есть свои крайности - от некритичного порхания и проскальзывания по поверхности слов, до чрезмерной приземленности в их восприятии.

Reply | Parent | Thread