Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Category:

Паломникам в страну экскурсий

Андраш Форгач. Экскурсия в дом Пруста

Если вы приехали в Париж и купили в газетном киоске журнал “Pariscope” (но это вполне может быть и “Officiel du spectaсle”), то в разделе, посвященном музеям и выставкам, возле имени Proust вы сможете прочесть следующее: “Proust, Banque Varin-Bernier, 102, bd Hausmann. Visite de la chambre de Marсel Proust le jeudi 14 h а 16 h. Ent. libre”. Это значит, что в любой четверг, с двух до четырех часов пополудни, вы можете бесплатно посетить комнату Марселя Пруста в доме № 102 на бульваре Осман, где находится в настоящее время банк Варен-Бернье. Какая удача, какая великолепная возможность! Вы именно в четверг оказались в Париже, и ваша программа, забитая до отказа, все же позволяет вам совершить паломничество в ту самую комнату, где творил великий Пруст!

2.jpg

… [здесь я опускаю часть пролога] …

С улицы в вестибюль входит супружеская чета американцев: на шее у них фотоаппараты, в руках — зеленый путеводитель “Мишлен”, одеты они в гавайские рубашки; а следом прибывает и низкорослый турист-японец, крайне довольный, но, как ни странно, один; спустя минуту, после извинений и широких улыбок, следует ослепительная вспышка, фиксируя натянутую улыбку блондинки за барьером. Мы ждем. Где-то наверху ждет и комната Пруста; мы ждем в вестибюле, который тут, очевидно, служит передней к комнате, где писал Пруст.

Не знаю почему, но, прочитав ксерокопированную листовку, в которой рассказывается о музее, я сразу чувствую себя как бы посвященным. В листовке сообщается, когда Пруст жил здесь (в 1906—1913 годах), и какие главы его книги были им здесь написаны (начальные и большинство завершающих), и почему он отсюда съехал (был выселен). Есть в листовке и даты его жизни (1871—1922), я прочитываю их несколько раз, произвожу вычитание. Как рано, оказывается, он умер (особенно если сопоставить с … !). Когда-то здесь жила его тетка, потом недвижимость приобрел вот этот самый банк, Пруст заключил очень выгодную сделку, хотя может быть, о выгоде, как обычно, не думал. Осиротев, он стал обладателем солидного состояния, но вряд ли в полной мере отдавал себе отчет в том, богат он или беден. В этот дом он переселился без всякой охоты: он боялся шума, боялся всяческих перемен; без всякой охоты он потом и съезжал отсюда, но в этом была необходимость. Я разглядываю на буклете портрет Пруста, другие заняты тем же, кое-кто делает выписки; неизвестно почему, но чем приблизительнее портрет, тем более причастным к нему ты себя чувствуешь; ты словно бы более Пруст, чем сам Пруст. Я ощущаю, что мне определенно приятны и безликая холодная обстановка вестибюля, и затянувшееся ожидание: ты словно сидишь в приемной зубного врача, а потому готов сидеть сколь угодно долго.

Да, время теперь течет явно по его, прустовским меркам. В конце концов оказывается, что ожидание заняло несколько минут, предыдущая группа уже спускается по крутой лестнице, их тоже немного, как и нас, всего пятеро или шестеро, да и состав группы примерно такой же; отличие, пожалуй, в одном — среди нас нет такой женщины с короткими седыми волосами, с яркой шелковой косынкой на шее и доброжелательной улыбкой, играющей на губах; есть в ней что-то от хозяйки литературного салона, как я их себе представляю. Группу ведет молодая девушка, на лице у нее — специфическое отсутствующее выражение, свойственное экскурсоводам, у которых, пока они вам что-то рассказывают, мысли в голове заняты совсем другим: к предмету экскурсии они совершенно равнодушны. Во всяком случае, такое впечатление у меня складывается, когда я смотрю с расстояния добрых двадцати-тридцати метров на ее усталую послеполуденную мордашку. Она вполне могла бы быть гидом и, скажем, на выставке крупного рогатого скота. Один из членов той группы, господин с крашеными волосами, еще на лестнице заводит с девушкой серьезную беседу, потом никак не может закончить ее и направиться к выходу; девушка, изображая на лице интерес, терпеливо слушает возбудившегося отчего-то джентльмена; тот в конце концов вручает ей свою визитную карточку: наверное, посылает Прусту, до востребования, свои наилучшие пожелания. Но у меня нет времени поразмышлять об этом, девушка уже стоит перед нами и представляется: она служащая банка; и в самом деле, она похожа на бледную ученицу ремесленного училища; пригласив нас к лифту, она устало сообщает, что подниматься мы будем двумя партиями, лифт берет только четырех человек; мы с господином в кожаной куртке вежливо пропускаем всех, потом, наверху, присоединяемся к группе.

И здесь нам преподносят первый сюрприз.
Этот дом — не совсем дом Пруста, сообщает нам словно сенсацию девушка-экскурсовод, видите, вот тут была стена, которую позже разобрали; пока что мы находимся в соседнем доме, а перешагнув эту воображаемую линию, попадаем в дом Пруста. Между двумя домами есть небольшое различие в уровнях, так что мы тут поднимаемся чуть-чуть выше, словно на помост. У стены стоит журнальный столик, как в чиновничьем кабинете, с кожаными коричневыми креслами; над столиком — громадное абстрактное полотно в серебряной раме, словно в вестибюле профсоюзного санатория. Всюду — неоновый свет.

Прошу за мной, продолжает девушка-экскурсовод. Voyez, здесь перед вами узенький коридор. В те времена его не было, он появился, когда два дома соединили в один, вот в этой точке коридор навсегда разделил две смежные комнаты: в той, которая напротив и куда вела дверь из комнаты Пруста, была ванная. Разумеется, улыбается девушка-гид, Прусту не нужно было выходить в коридор, чтобы попасть в ванную. Итак, в этом не существовавшем тогда коридоре справа была дверь, открывавшаяся в комнату Пруста.

Один за другим, полные жадного любопытства, мы входим в маленькую комнату; и нас охватывает странное ощущение пустоты; наша маленькая группа замирает у входа: в середине комнаты большой письменный стол — такие столы обычно бывают у великих писателей, — у стены, слева от входа, стол поменьше, с ящиками, в стиле бидермейер, дальше — мраморный камин, в простенке между двумя окнами — книжный шкаф с застекленными дверцами; на стене справа непривычно высоко висит черно-белый портрет писателя: он как будто нарисован на асфальте способным гимназистом или художником, обреченным на бедность и неизвестность; портрет слишком велик, но не стоит придираться. Портрет явно не гармонирует с обстановкой бывшей спальни Пруста; на камине — часы, бронзовые подсвечники, над камином — венецианское зеркало в позолоченной раме, на окнах — накрепко закрепленные белые занавеси; не будь их, из окон был бы виден бульвар Осман. Если ты все же захочешь выглянуть, то сумеешь найти небольшую щель: внизу под платанами гуляют ничего не подозревающие парижане, напротив окна — небольшой парк и церковь. Несколько книг в шкафу — Пруст в издании “Плеяды”; вывод, что Пруст читал эти книги, был бы, конечно, большой ошибкой. На столе, в середине — огромная книга отзывов.

Разумеется, стены покрыты панелями пробкового дерева. Это было сделано еще по распоряжению самого писателя; просто чудо, что после стольких пертурбаций покрытие сохранилось; ты трогаешь стену пальцем, и выясняется, что всего лишь обои с рисунком пробкового дерева. Глаза никак не хотят верить этому: обои под пробковое дерево! — мелькает у тебя в голове; но тут девушка-экскурсовод наконец подает голос и сообщает, что мы находимся в комнате Марселя Пруста. Однако она должна заранее сказать: единственное, что точно здесь было во времена Пруста, это встроенный в стену камин с мраморной облицовкой. Я зачарованно смотрю на камин, чьих холодных мраморных завитушек, может быть, касалась болезненно белая, слабая рука писателя. Я, во всяком случае, очень надеюсь, что Пруст имел к нему какое-то личное отношение. По всей вероятности, холодными ноябрьскими ночами он приказывал разводить в нем огонь. Но все-таки нет зрелища более удручающего, чем мертвый холодный камин.

Однако девушка-гид не дает нам долго предаваться печали. Решительным жестом она показывает, где примерно находилась в комнате легендарная кровать Пруста. Место это — у стены, слева от входа, теперь там пусто; перед кроватью, говорит девушка, стояла ширма розового дерева, примерно вот тут, проводит она рукой, словно рисуя какую-то схему на поверхности пенных вод. На столике в стиле бидермейер лежат наклеенные на картон, обернутые в прозрачную пленку фотографии; девушка-экскурсовод берет одну из них, на которой, как она сообщает, комната Пруста изображена в своем исконном виде. Правда, на самом деле она фиксирует обстановку не в этой, а в другой квартире, где Пруст жил позже; но мебель по крайней мере та самая, что была здесь. В ответ на ехидный вопрос, возникший у нас после разглядывания картинки, она говорит, что фотография действительно была сделана не в той, другой квартире, а в одном музее, где чьи-то ловкие руки вновь собрали обстановку той, другой комнаты, каковая, то есть подлинная комната, по сохранившимся описаниям, отличается от видимой на снимке уже тем, что походила на настоящую берлогу — столько в ней было отсутствующих на этой фотографии, громоздившихся грудами, башнями книг и рукописей и такой стоял там полумрак.

Времени, чтобы поразмышлять над тем, что же тогда изображено на снимке, у нас нет: девушка-экскурсовод уже показывает нам следующий экспонат: гравюру, на которой можно видеть прежний дом — ну, собственно, не тот дом, в котором жил Пруст: дом выглядел так до того, как Пруст сюда переехал, причем переехал в квартиру на этаже, которого на гравюре еще нет, этаж был надстроен позже; во всяком случае, дом этот был таким в те годы, когда был построен; перед ним мы видим экипаж с кучером, помахивающим кнутом; деревья, которые сегодня стоят почетным караулом на бульваре Осман, тогда еще не были даже посажены… Девушка жестом зазывалы поднимает картонки одну за другой, мы, сопровождая жесты сопением и негромкими merci beaucoup, передаем их по кругу.

Из комнаты Пруста выходят две двери: одна — в уже упомянутый узенький коридор, вторая — в соседний зал, главный вход в который находится возле лифта и на котором висит табличка “Конференц-зал”. Вот уже несколько минут из-за двустворчатых дверей конференц-зала доносится веселый смех, мужские голоса: должно быть, сидящие там люди после долгих серьезных переговоров, на которых были приняты трудные и весомые решения, снимают напряжение веселой болтовней; настроение у господ великолепное, кто-то пронзительным фальцетом рассказывает какую-то историю, рассказчика то и дело перебивает громогласный жирный хохот; маленькая компания, теснящаяся в комнате Пруста, уже несколько минут прислушивается не столько к словам гида, сколько к звукам за дверью; там, кажется, звенят вилки и бокалы, и настроение за дверью превосходное. Тут девушка почти извиняющимся движением показывает на дверь (нам в первый момент кажется, что она хочет извиниться за этот шум) и говорит: за этой дверью находится самое главное, что она собиралась нам показать, гостиная Пруста, но в данный момент, как вы слышите, зал занят, там совещание, reunion (любимое выражение телефонисток, если лицо, которому вы пытаетесь дозвониться, не настроено с вами беседовать); правда, добавляет девушка-экскурсовод, особенно огорчаться не стоит, не думайте, что вы так уж много потеряли, гостиная, в сущности, тоже не та, что была когда-то, предметов обстановки, которые там стояли при Прусте, вы не увидите, сохранился только великолепный вид из окна, а вообще зал обставлен со вкусом и довольно уютно, кругом картины, скульптуры, дорогая старинная мебель, но Марсель Пруст вообще ею не пользовался: когда он здесь поселился, он, в сущности, был уже совсем болен и посетителей принимал (если вообще принимал) лежа в постели. Мужчины в гостиной Пруста чувствуют себя, как можно услышать, все лучше и лучше, их просто распирает какое-то необъяснимое веселье, они кричат, перебивая друг друга, немного в нос, как наш Габор Боди.

Проникшись увиденным, некоторые участники экскурсии ощущают желание записать что-нибудь в гостевую книгу, лежащую на огромном письменном столе.

В воцарившейся тишине, воспользовавшись моментом, когда посетители, слегка оглушенные обилием впечатлений, стоят, прислушиваясь к доносящемуся из-за двери хохоту, девушка-гид незаметно выдвигает средний ящик столика в стиле бидермейер и раздает всем присутствующим, как воспитательница в детском саду детворе, маленькие пирожные, упакованные в целлофан, настоящие “мадленки”. Посетители жадно, с голодным блеском в глазах набрасываются на лакомство, показывают его друг другу, восклицают: “Мадленки!”, смакуя слово; кое-кто просит — и получает — по два пирожных. Тесто в мадленках немного напоминает губку; такие приторно-сладкие, слегка тягучие пирожные бывают в вокзальных буфетах и автоматах. Плетеную корзиночку, в которой осталось еще достаточно “мадленок” для двух групп, что могут прийти сегодня, девушка-гид убирает обратно в ящик стола и, подождав, пока норвежец с просветленным лицом вписывает свое имя в гостевую книгу, распахивает перед гостями дверь, ведущую в коридор: надо спешить, внизу ждет новая группа.

Мы переступаем воображаемую стену, разделяющую два дома, и снова оказываемся у лифта. Девушка-экскурсовод преподносит нам на прощанье милую историю про чай, который, пока его доставляли из кухни в комнату Пруста, не должен был остыть, вернее, должен был оставаться горячим, но точно определенной температуры, по каковой причине экономка Пруста до секунды высчитала, сколько времени занимает путь из кухни в комнату и сколько градусов должно быть в чае на исходной точке; девушка-гид разрешает нам посмотреть коридор, по которому спешила, неся барину чай, Селеста. Некоторые из нас уже настолько пресыщены виденным, что лишь бросают взгляд туда, где находится коридор, но ближе не подходят; я наклоняюсь в ту сторону, меня не отпугивает сообщение, что коридор выглядит не совсем так, как выглядел прежде: теперь он гораздо уже, от него отрезали часть для построенной позже лестничной клетки. Я заглядываю в коридор, где когда-то торопилась с чаем Селеста: коридор похож на кухоньку пассажирского самолета, где все рассчитано до сантиметра, где в неоновом свете теснятся выкрашенные белой краской трубы, кабели, шкафчики. Сегодня Селеста едва ли сумела бы здесь пробежать, разве что боком, и наверняка расплескала бы чай.

Мы спускаемся по лестнице, норвежец завязывает оживленную беседу с девушкой-гидом, внизу вручает ей свою визитную карточку; под фикусом ждет своей очереди следующая группа: их столько же, сколько нас, и состав примерно одинаков. На улице студентка бросает на меня грустный взгляд, но мы не говорим друг другу слова прощания: ведь мы даже незнакомы.

Прежде чем меня проглотит ближайшая станция метро, я оглядываюсь еще раз.
Марсель, говорю я про себя, Марсель… Вот мы и побывали у тебя в гостях.


(«Иностранная литература», 2001, № 3. Полный текст здесь: http://magazines.russ.ru/inostran/2001/3/litpres.html


1.jpg

.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», *музеи
Subscribe

  • Драма на охоте

    (получасовое дачное развлечение с прологом и эпилогом) Действующие лица: Трулли, собака-трутень Которысь с голубым ошейником (местное…

  • Садо в тумане

    В минувший четверг я взялся за ум и усладил бедных соседей дымами отечества Под катом можно увидеть простейший прибор для извлечения дыма из…

  • Вместо предисловия

    Начиная этот журнал, я ориентировался на образы когда-то задуманной, но и поныне неосуществленной в материале эпической поэмы «Слон и моська»: ...И…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments