?

Log in

No account? Create an account

Путеводитель по Прусту: Имена (4)

« previous entry | next entry »
Aug. 1st, 2018 | 05:00 pm

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Сегодня начинаем букву «Б»:



Бабушка Марселя Пруста по матери, Адель Бернкастель (Adèle Berncastel, 1824-1890) – прототип Бабушки Рассказчика [Моруа А. В поисках Марселя Пруста. СПб., 2000, с.15,347].


Бабушка Рассказчика, Батильда Амедэ (Bathilde Amédée). В детских воспоминаниях Рассказчика о летних месяцах в провинциальном Комбре, немало говорится о его бабушке, любившей всё, что шло от природы. Она «в любую погоду, даже когда хлестал дождь… гуляла в пустом саду, под проливным дождем, откидывая свои седые космы и подставляя лоб живительности дождя и ветра» [I:51-52]. «Бабушка, сама не зная почему, полагала, что в колокольне св. Илария отсутствует вульгарность, претенциозность, пошлость, а ведь именно за это отсутствие она любила природу, если только ее не портила рука человеческая, как, например, рука садовника моей двоюродной бабушки, за это же она любила гениальные произведения, именно это заставляло ее верить в неиссякаемое благотворное влияние природы и искусства» [I:109]. Позднее рассказчик еще раз отметит эту особенность своей бабушки: «Естественность… – должно быть, потому, что благодаря ей под человеческим искусством чувствуется природа, – была тем качеством, которое бабушка особенно ценила: так, в садах, – например, в комбрейском саду, – она не любила чересчур правильных куртин, в поваренном искусстве ненавидела “фигурные торты”, оттого что не так-то просто догадаться, из чего они приготовлены, а в игре пианистов ей не нравилась слишком тщательная отделка, чрезмерная гладкость, – она питала особое пристрастие к нотам нечетким, к фальшивым нотам Рубинштейна» [II:336].
При этом Рассказчик признается, что ее «огорчали мое безволие и слабое здоровье, внушавшие ей тревогу за мое будущее, когда она, склонив голову набок и глядя вверх, и днем и вечером без конца кружила по саду и ее красивое лицо, ее морщинистые, коричневые щеки, к старости ставшие почти лиловыми, словно пашни осенью, на воздухе прятавшиеся под приподнятой вуалью, с набежавшими на них от холода или от грустных мыслей, непрошенными, тут же и высыхающими слезами, то исчезали, то появлялись» [I:53]. Вплоть до первой поездки Марселя в Бальбек зимой она живет отдельно от внука и его родителей [II:69], но, когда внук тяжело заболевает, именно бабушка ухаживает за ним [II:79-81].
Она сопровождает слабого здоровьем Марселя во время его первого путешествия в Бальбек: «На бабушке был перкалевый капот – дома она надевала его, если кто-нибудь из нас заболевал (бабушка все свои поступки объяснявшая эгоистическими побуждениями, уверяла, что в не ей удобнее): когда она ухаживала за нами, не спала ночей, он заменял ей передник служанки, рясу монахини… когда я был с бабушкой, я знал, что, как не велико мое горе, ее сострадание еще шире; что всё мое – мои тревоги, мои упования – найдет опору в стремлении бабушки сохранить и продлить мою жизнь и что в ней оно еще сильнее, чем во мне самом» [II:265]. «На свои немощи бабушка редко обращала внимание – оно было поглощено нами» [III:299].
Юноша-Рассказчик не замечает ее плохого самочувствия во время их совместного пребывания в Бальбеке, а когда бабушка решает сфотографироваться, чтобы у внука остался ее снимок, он не может скрыть неудовольствия от нелепой шляпы (которой она пытается скрыть следы болезни на своем лице): «…я сделал несколько насмешливых, язвительных замечаний, – таким образом, хотя я все-таки увидел роскошную бабушкину шляпу, зато мне удалось согнать с лица бабушки то счастливое выражение, от которого я должен был бы прийти в восторг, но которое, как это очень часто случается, пока еще живы те, кого мы особенно любим, раздражает нас, потому что мы воспринимаем его как пошлость, а не как проявление радости, тем более для нас драгоценное, что нам так хочется порадовать их!» [II:393-394].
Во время второго пребывания в Бальбеке Рассказчику открывается то, что бабушка скрывала от него в первый приезд: она уже очень плохо себя чувствовала. Он рассматривал сейчас свой снимок с бабушкой, сделанный тогда Сен-Лу, и вошедшая Франсуаза, «увидев фотографию, заметила: “Бедная барыня! Как живая, даже на щеке родинка; в тот день, когда маркиз ее снимал, она была очень больна: ей два раза делалось дурно. И она мне сказала: «Только смотри, Франсуаза, ничего не говори внуку». И она, бывало виду не покажет, на людях всегда веселая, а вот если оставалась одна, то, глядишь, иной раз и заскучает. Но это быстро у нее проходило. И вот как-то она мне и говорит: «Если что со мной случится, у него должна остаться моя карточка. Я так ни разу и не снялась». Послала она меня к маркизу и велела передать, что если он ее не снимет, то пусть, мол, ничего вам не говорит, что она его просила. А когда я пришла и сказала, что он может снять, она было расхотела: уж очень она, мол, плохо выглядит… Но ведь она смекалистая была и в конце концов хорошо придумала: надела большую шляпу с загнутыми полями, и в тени ничего не было заметно. Очень она была рада, что снялась, потому как она тогда не надеялась, что живой уедет из Бальбека» [IV:211]. А пришедший затем директор отеля пояснил, что у нее тогда случались и обмороки, но она упросила его ничего об этом внуку не говорить [IV:213-214].
Смерть бабушки становится поворотным событием в становлении Рассказчика и одним из ключевых моментов «Поисков». Читателям, ищущим у Пруста утонченно-возвышенных наслаждений «в духе Ватто», метких наблюдений «в стиле Монтеня», широкой картины нравов «в манере Бальзака», лучше даже не открывать для себя те полсотни страниц третьей книги [III:298-346], в которых Рассказчик описывает болезнь и смерть своей бабушки, – это будет неминуемо жестокое потрясение.
Самого Рассказчика эта смерть настигнет полтора года спустя, во время его второй поездки в Бальбек, в номере Гранд-отеля: «Немного спустя я был потрясен до основания. В этот первый вечер, страдая от сердечной слабости и перемогая боль, я медленно и осторожно нагнулся, чтобы разуться. Но стоило мне дотронуться до первой пуговицы на башмаке – и грудь моя наполнилась чем-то неведомым, сверхъестественным, я весь затрясся от рыданий, из глаз брызнули слезы. На помощь мне явилось и спасло меня от душевной пустоты то самое существо, которое несколько лет назад, в минуту такого же тоскливого одиночества, в минуту, когда во мне ничего моего уже не оставалось, вошло и вернуло мне меня, а ведь это и в самом деле был я, даже больше, чем я (вместилище всегда больше содержимого, и вот вместилище мне и было принесено). В моей памяти воскресло склоненное над моим изнеможением ласковое лицо бабушки, ее озабоченный и обманутый в своих ожиданиях взгляд, лицо бабушки в день первого моего приезда, не той, которой мне, к моему удивлению, было почти не жаль, за что я себя упрекал, и у которой общего с этой было одно только имя, а моей настоящей бабушки, чей живой образ я впервые после того, как на Елисейских полях с ней случился удар, обрел сейчас в нечаянном и цельном воспоминании. Этот живой образ для нас не существует, пока его не воссоздаст наша мысль… и вот только в этот миг безумное желание броситься в ее объятия, через год с лишним после ее похорон, вследствие анахронизма, по чьей вине календарные даты не совпадают с теми, которые устанавливаются нашими чувствами, дало мне знать, что она умерла. Я часто говорил о ней после ее смерти, думал о ней, но в моих мыслях и словах – словах и мыслях неблагодарного, эгоистического, черствого юноши – ничего не напоминало мою бабушку, так как в силу моего легкомыслия, охоты до развлечений, в силу привычки к ее болезни я лишь на дне души хранил воспоминание о той, какою она была» [IV:187-188]
В экранизациях: Моник Мелинан – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999); Катрин Самье – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011).

Бергот (Bergotte), писатель. Подростком Рассказчик неожиданно для себя знакомится с Берготом лично, в доме Сванов: «При имени Бергот я хотя и вздрогнул, как будто в меня выстрелили из револьвера, но инстинктивно, чтобы не выдавать своего волнения, поклонился; мне ответил поклоном на поклон, – так сквозь пороховой дым, из которого вылетает голубь, виден оставшийся невредимым фокусник в сюртуке, – молодой человек, мешковатый, низенький, плотный, близорукий, с красным носом, похожим на раковину улитки, и с черной бородкой. Мне стало смертельно грустно, ибо разлетелся прахом не только образ старца, который исполнен томления, но и красота могучего творчества: я мог вместить эту красоту, как в некий храм, воздвигнутый мной для нее, в слабый, священный организм, но ей не было места в очутившемся передо мной, сплошь состоявшем из кровеносных сосудов, костей и нервных узлов приземистом человечке с курносым носом и черной бородкой» [II:135].
Маркиз де Норпуа, покровитель отца Рассказчика, снисходительно-критически оценивает творчество и личность Бергота и указывает подростку-Марселю на «дурное влияние Бергота» в его первом литературном опусе – стихотворении в прозе [II:54-57].
Сравнивая разговорную речь Бергота с его текстами, Рассказчик отмечает: «…лишь временами в берготовской манере выражаться, которая могла показаться неестественной и неприятной маркизу де Норпуа, я с трудом обнаруживал точное соответствие тем местам в его книгах, где язык становился таким поэтичным и музыкальным… вычурность, высокопарность и монотонность являлись особыми художественными приемами его устной речи, являлись, когда он разговаривал, следствием той же само способности, благодаря которой он создавал в своих книгах вереницу музыкальных образов» [II:136]. «Дикция Бергота, по всей вероятности, восхищала бы слушателей при том непременном условии, чтобы он был любителем, читающим якобы из Бергота, на самом же деле она была органически связана действующей, работающей мыслью Бергота, вот только связь эта не сразу улавливалась на слух, равным образом и речь Бергота, становившаяся – в силу того, что она верно отражала пленявшую его действительность, – становившаяся до известной степени рассудочной, чересчур питательной, разочаровывала тех, кто ждал, что он будет говорить об “извечном потоке видимостей” да о “таинственном трепете красоты”» [II:140].
Бергот бывал у Сванов, столь же часто, как и Марсель, влюбленный в их дочь. Они часто общались, и представление о Берготе-человеке у Рассказчика сформировалось параллельно образу писателя. «Он заискивал перед светскими людьми (хотя и не был снобом), перед литераторами, перед журналистами, которые были гораздо ниже его… Разумеется, он, признанный всеми уже тогда, знал, что у него такой талант, рядом с которым вес в обществе и официальное положение решительно ничего не стоят. Знал, что у него есть талант, но не верил этому, так как по-прежнему был притворно почтителен с посредственными писателями и благодаря этому скоро прошел в академики» [II:146].
При этом Бергот весьма откровенен с еще почти подростком Марселем, делясь с ним бескомпромиссной характеристикой супружеской четы Сванов: «“А вот кому необходим хороший врач, так это нашему другу Свану”, – сказал Бергот. Я спросил, чем он болен. “Как тут не заболеть? Этот человек женился на шлюхе и каждый день глотает по полсотне обид от женщин, которые не желают ее принимать, и от мужчин, которые с ней спали. У него от этого рот перекосило. Обратите внимание, как высоко взлетает его бровь, когда он заглядывает, кто у нее”. Недоброжелательный тон, каким Бергот говорил с посторонним человеком о людях, с которыми он был дружен на протяжении многих лет, явилось для меня не меньшей неожиданностью, чем почти нежный тон, которым он говорил со Сваном» [II:162-163].
К удивлению Рассказчика, во время тяжелой болезни его бабушки «Бергот приходил ежедневно и по нескольку часов просиживал со мной. У него всегда была привычка зачастить туда, где он чувствовал себя как дома. Но раньше Бергот любил ходить туда, где он мог говорить без умолку и где его не прерывали, а теперь – туда, где он мог подолгу молчать и где с ним не заговаривали. Дело в том, что он был очень болен… Он слабел; ему трудно было подняться по нашей лестнице, еще труднее – спуститься. Он держался за перила и все же спотыкался; у меня создалось впечатление, что он предпочел бы сидеть дома, если б не боялся отвыкнуть, разучиться выходить… Не знаю, что заставило его прийти к нам в первый раз, но потом уж он приходил каждый день по привычке. Он приходил в частный дом как в кафе – чтобы с ним никто не говорил, а чтобы – и то крайне редко – говорил он, мы же, если бы нам хотелось объяснить себе ежедневные его приходы, могли думать, что так он выражает сочувствие нашему горю или что его тянет ко мне. Моей матери был отраден любой знак внимания к больной, и приходы Бергота трогали ее» [III:326,330].
«Известно, что некоторые писатели становились знаменитыми только после смерти. Но Берготу посчастливилось при жизни, когда он еще только медленно шествовал к смерти, видеть шествие его творений к Признанию… Жизненных сил у него было ровно столько, сколько нужно для того, чтобы страдать от суеты. Он все еще двигался, но с трудом, а между тем его книги-попрыгуньи, подобно любимым дочерям, чья буйная молодость и шумные развлечения подчас утомляют родителей, ежедневно приводили к его постели новых поклонников» [III:327]. «Бергот уже несколько лет не выходил из дому. Да он и всегда-то не любил общества, вернее, любил только один день, чтобы презирать и его, и все остальное, презирать по-своему; презирать не потому, что он его лишен, а как только он его приобрел. Жил он до того просто, что никто не догадывался, какие у него огромные средства, и если бы это узналось, то все решили бы, что он их обманывает, что он скупец, тогда как трудно было найти человека щедрее его. Особенно был он щедр с женщинами, вернее сказать – с девочками, которым стыдно бывало так много получать за этакие малости. Он оправдывал себя в своих собственных глазах тем, что ему никогда так хорошо не работается, как в атмосфере влюбленности. Влюбленность – это слишком сильно сказано; писателю помогает творить наслаждение, слегка углубившееся в его плоть, потому что оно уничтожает другие удовольствия – например, удовольствие побыть в обществе, – удовольствия, которые любят все. И даже если влюбленность повлечет за собой разочарование, то она таким образом воздействует на поверхностный слой души, что без влюбленности в душе мог бы образоваться застой. Следовательно, желание небесполезно для писателя: оно сперва отдаляет его от других людей, а потом заставляет жить с ними в ладу, чтобы привести в движение духовную машину, у которой в известном возрасте появляется тенденция останавливаться… Вне общества женщины вновь становятся тем, что так успокоительно действует на усталого старика, – объектом созерцания. Теперь обо всем этом говорить бесполезно. Я упомянул, что Бергот не выходил из дома, а когда на час вставал с постели, то был весь укрыт шалями, пледами, тем, что надевают на себя в сильные холода или собираясь на поезд. Он извинялся перед редкими друзьями, что впустил их к себе, и, показывая свои шотландки и накидки, с веселым видом говорил: “Ничего не поделаешь, мой дорогой, Анаксагор сказал: «Жизнь – это путешествие»”. Так он и двигался, постепенно остывая, – маленькая планета, образ, показывающий, во что превратится большая, когда мало-помалу Земля остынет, а вместе с теплом на ней прекратится и жизнь…» [V:213-215].

Берма (Berma), знаменитая актриса. Ее игру Рассказчику посчастливилось увидеть еще подростком, в то время, когда карьера Берма была уже на излете: «К несчастью, оставив большие театры и став звездой одного бульварного театрика, дела которого сразу пошли в гору, Берма уже не играла классику, и, сколько я не следил за афишами, они объявляли о пьесах, только что написанных для нее модными драматургами; и вдруг однажды утром, проглядывая расклеенные на столбе афиши дневных спектаклей на новогодней неделе, я в первый раз увидел – в конце спектакля, после какой-то, должно быть, плохенькой пьески, заглавие которой показалось мне непроницаемым, ибо оно вмещало в себя все признаки незнакомого мне драматического произведения, – два действия “Федры” с участием г-жи Берма… Когда я после афиш прочел в газетах, что Берма решила снова показаться публике в некоторых старых своих ролях, у меня появилось ощущение, будто они ей самой прибавили благородства. Значит, артистка понимала, что иные роли переживают интерес новизны и успех возобновления; она считала свое исполнение этих ролей музейной ценностью; она находила, что еще раз посмотреть эту ценность было бы поучительно для поколения, которое когда-то восхищалось ею, как поучительно посмотреть на нее для поколения, которое никогда прежде ее не видело» [II:19].
«Увы! Этот первый спектакль принес мне глубокое разочарование… как ни напрягал я зрение, слух, разум, чтобы не пропустить малейшего повода для восторга перед игрой Берма, поводов я не находил. У ее партнерш я улавливал обдуманные интонации, подмечал красивые движения, а у нее – нет. Впечатление от ее игры было не более сильное, чем когда я сам читал “Федру” или чем если бы сейчас говорила сама Федра, – мне казалось, что талант Берма решительно ничего не прибавил».[II:19,26] Фотография Берма, купленная Рассказчиком, не проясняла ее образ: «Постоянные восторги, вызывающиеся артисткой, обедняли ее лицо, на котором застыло выражение, с каким она принимала их, не меняющееся, поношенное, как одежда у тех, кому не во что переодеться, и она ничем не привлекала к себе внимания, кроме складки над верхней губой, взлета бровей и еще некоторых черточек, всегда одних и тех же, образовавшихся, вернее всего, после ожога или нервного потрясения. Само по себе ее лицо не произвело на меня впечатления красивого лица, но оно было, наверное, так зацеловано, что создавало представление, а значит, и желание поцелуя: из глубины альбома оно всё еще притягивало поцелуй своим кокетливо нежным взглядом и притворно наивной улыбкой» [II:69].
Лишь позднее, вновь увидев Берма в «Федре», Рассказчик понял причину своей первоначальной невосприимчивости к ее искусству: «…дарование Берма, ускользнувшее от меня, когда я так страстно желал уловить главное в нем, теперь, по прошествии нескольких лет забвения, в час безразличия, открылось моему восторгу во всей его несомненности… Мое нынешнее впечатление, признаться сказать, более приятное, чем то, которое сложилось у меня прежде, по существу осталось таким же. Я только не сопоставлял его с моим предвзятым, отвлеченным и неверным представлением о драматическом искусстве; теперь я понимал, что это и есть драматическое искусство. Я думал, что в первый раз не получил удовольствие от игры Берма по той же причине, по какой я не получал удовольствия от встречи с Жильбертой на Елисейских полях; я шел к Жильберте, томимый слишком сильным желанием» [III:45,46].
«Руки Берма, которые, точно уносимые течением листья, казалось, тем же самым толчком, каким стихи заставляли излетать изо рта ее голос, вздымались у нее на груди; ее поза в этом явлении, над которой она долго работала, которую она потом изменит и которую она избрала после размышлений иной глубины, чем те, чьи следы проступали в жестах ее товарищей, размышлений, утративших на сцене первоначальную свою осознанность, расплавленных на каком-то особом огне и создававших вокруг образа Федры круговорот драгоценных и сложных малых миров, которые очарованный зритель воспринимал, однако, не как удачу артистки, а как настоящую жизнь… Мне теперь уже не хотелось, чтобы Берма застыла в той или иной позе, чтобы ласкавшие взор и вновь не возникавшие сочетания красок, которые она создавала, пользуясь мгновенными световыми эффектами, не исчезали, мне не хотелось, чтобы она сто раз произнесла какой-нибудь стих. Я сознавал, что тогдашнее мое желание было требовательнее воли поэта, воли трагической актрисы, воли превосходного художника-декоратора, ее режиссера и что очарование, которым актриса вдруг одаряла какой-нибудь стих, ее разнообразные, неповторяющиеся жесты, сменяющие одна другую картины представляли собой минутный взлет, недолгую цель, скоропреходящее чудо театрального искусства, чудо, которое разрушило бы стремящееся его закрепить внимание чересчур увлекшегося зрителя» [III:46,49-50].
В практической жизни актриса легко разбрасывалась плодами своего успеха: хотя зарабатывала она «много, но долгов наделала уйму. Она вечно сговаривалась о деловых и дружеских встречах, а между тем прийти на свидание не могла, но у нее на каждой улице были посыльные, которые по ее распоряжению отменяли свидания, заказывала в гостинице номера, которые потом так и не занимала, покупала океаны духов, чтобы мыть своих собачек, платила антрепренерам неустойки. В своих тратах Берма была более прозаична и менее сластолюбива, чем Клеопатра, – она тоже промотала бы области и царства, но только на пневматическую почту и на парижских извозчиков» [III:44]. К концу артистической карьеры Берма, «пораженная смертельной болезнью, которая мешала ей самой появляться в обществе, осознавала, что состояние ее ухудшается день ото дня, но дабы поддержать потребности в роскоши собственной дочери, которые не мог удовлетворить болезненный и никчемный зять, вновь вынуждена была выйти на сцену. Она понимала, что сокращает этим свои дни, но хотела сделать приятное дочери, которой отдавала свои гонорары, зятю, которого презирала, но потакала во всем, поскольку, зная, что дочь его обожает, опасалась, что, если рассердит его, он, озлобившись, запретит с нею видеться» [VII:320-321].
В шестой книге «Поисков», в дни, когда Рассказчика покинула Альбертина, он из газет узнает о кончине Берма. Погруженный в свои чувства к Альбертине, Рассказчик живо откликается на это известие тем, что размышляет об отношениях Федры с Ипполитом, но остается совершенно безучастным к факту смерти великой актрисы [VI:58-61]. Впрочем, это упоминание о смерти Берма не согласуется с ее появлением в седьмой книге, что связано с незавершенностью работы Пруста над последними частями «Поисков» в последние месяцы его жизни. Причем несогласованность есть и внутри повествования седьмой книги: Рассказчик, вернувшийся из клиники в Париж в 1919 или в 1920 году, получает два приглашения – «…одно, на аперитив, который устраивала Ла Берма* для дочери и зятя, и еще одно, на обед, который должен был состояться на следующий день у принца Германтского, грустные размышления, одолевавшие меня в поезде, оказались не последней причиной, заставившей меня эти приглашения принять» [VII:173]. Однако, как выясняется позднее, прием у смертельно больной Берма и принца Германтского происходят в один и тот же день, и Рассказчик появляется лишь у принца.
Впрочем, каким-то образом он сумел поведать и о том, что происходило у Берма: «А в это самое время на другом конце Парижа имело место совсем иное зрелище. Как я уже сказал, Ла Берма пригласила нескольких человек на чай, в честь своей дочери и зятя. Но приглашенные запаздывали с прибытием. Узнав, что Рашель* [Рахиль] собирается декламировать стихи у принцессы Германтской (что до крайней степени шокировало Ла Берма, великую актрису, для которой Рашель так и осталась жалкой содержанкой, которой время от времени дозволялось выходить статисткой в пьесах, где она, Ла Берма, исполняла главные роли, да и то потому, что Сен-Лу оплачивал ее театральные туалеты…), Ла Берма вновь, и довольно настойчиво, повторила свои приглашения в адрес некоторых верных друзей, поскольку ей хорошо было известно, что они являются также и друзьями принцессы Германтской, которую знали еще под именем госпожи Вердюрен. Но время шло, а у Ла Берма никто не появлялся… Праздник у принцессы Германтской, блистая очарованием и элегантностью, полный величия и жизни, подобно механическому насосу втянул в себя даже самых преданных и верных завсегдатаев Берма, в доме у которой вследствие работы этого пневматического агрегата царили пустота и смерть. Явился какой-то молодой человек, который надеялся, что вдруг праздник у Ла Берма будет столь же блестящим. Когда Ла Берма увидела, что время прошло и что все бросили ее, она приказала накрывать, и все расселись вокруг стола, напоминающего поминальный… Ла Берма не произнесла ни слова упрека в адрес покинувших ее друзей, наивно надеявшихся, что она не узнает, что они отправились к Германтам. Она только прошептала: “Какая-то Рашель дает прием у принцессы Германтской. Стоит приехать в Париж, чтобы полюбоваться на такое”. Она в полном молчании, торжественно-медленно, ела запрещенные ей пирожные, словно подчиняясь некоему погребальному ритуалу» [VII:320,323-324].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.

Link | Leave a comment |

Comments {10}

mrka

(no subject)

from: mrka
date: Aug. 1st, 2018 04:57 pm (UTC)
Link

Ох, надо как перечитать Пруста... а всё откладываешь...

Reply | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Aug. 1st, 2018 06:40 pm (UTC)
Link

Вот, дело пошло! провоцирую индивидуальную общественность на чтение и перечитывание Пруста, - может быть, кто-то и уединится с томиком-другим...

А это ж такое удовольствие! Редко кто так восприятие перестраивает...

Reply | Parent | Thread

mrka

(no subject)

from: mrka
date: Aug. 1st, 2018 09:32 pm (UTC)
Link

Хотелось бы, чтоб ваши посты стали тем самым волшебным пенделем, но не уверена... И хотелось бы перечитать уже по-французски, но опять же не уверена...

Reply | Parent | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Aug. 2nd, 2018 05:41 am (UTC)
Link

Да, перечитать Пруста по-французски – это как же надо знать язык!
Вспомнилось, как в конце 80-х, в подмосковной Малеевке, писательском доме творчестве, за столом сидела пожилая дама – переводчица с французского. В последние дни она приходила в столовую очень задумчивой. Соседи по трапезе стали спрашивать, не больна ли она – уж очень у нее был замученный вид. На что она ответила, что уже несколько ночей не спит, так как как сейчас переводит французский рыцарский роман, и ей встретился вид оружия, которому она не может найти аналог в русском языке. Весь стол возбудился и стал подсказывать ей все виды оружия, какие знали. Но на все предложения она качала головой: …нет, там короткий клинок, …нет, это оружие тогда еще не вошло в обиход, …нет, эфес был небольшой… Когда все удрученно замолчали, она вздохнула и сказала: «Просто не знаю, что делать? Иногда так хочется плюнуть на эту железяку и назвать как-нибудь условно, но не могу...»

Reply | Parent | Thread

mrka

(no subject)

from: mrka
date: Aug. 2nd, 2018 06:54 am (UTC)
Link

Хотя б попробовать. Это ж для себя, не для перевода.
Да, тогда ещё были переводчики настоящие...

Reply | Parent | Thread

Костя

(no subject)

from: yudinkostik
date: Aug. 1st, 2018 08:09 pm (UTC)
Link

у меня с Берготом была история... я у Мамардашвили прочел об эпизоде смерти Бергота, после того, как Бергот посмотрел картину Вермеера... а я тогда слегка бредил Вермеером, да и Пруста уже прочитал все тома, которые брал у одной приятельницы... но у нее не было одного тома - "Пленницы"... и этот эпизод оставался для меня долгое время неохваченным... да и тема Альбертины не вполне... и вот прошло года три, наверное, и онажды в Петербурге зашел в букинистический магазинчик, не помню уже точно, где... и там вдруг обнаружилась "Пленница", за какие-то смешные деньги - рублей за сорок что ли (это было году в 2008, кажется)... разумеется, я тут же схватил эту "Пленницу" и освободил из заточения :)

Edited at 2018-08-01 08:10 pm (UTC)

Reply | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Aug. 2nd, 2018 04:17 am (UTC)
Link

Любопытный случай (напоминает перерытые у нас летом участки улиц, которые приходится, нецензурно лексикуя, обходить кругами; а потом зимой - бац! - упираешься во вновь открытое пространство и прохаживаешься по нему важно, не торопясь и озираясь...).
Представляю картину: Костя в рыцарских доспехах, с копьем наперевес, берет приступом дрожащего очкарика-букиниста и освобождает "Пленницу" из заточения...

Reply | Parent | Thread

Костя

(no subject)

from: yudinkostik
date: Aug. 2nd, 2018 12:10 pm (UTC)
Link

:))

Reply | Parent | Thread

маргоша

(no subject)

from: buroba
date: Aug. 1st, 2018 09:00 pm (UTC)
Link

Я по неуважительным причинам забросила журнал, но стараюсь теперь возвращаться. Пропускать ваши посты нахожу весьма неумным.
Все-равно, как пройти мимо клада.

Reply | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Aug. 2nd, 2018 04:09 am (UTC)
Link

Рад Вашему возвращению! Сегодня же сделаю "навигатор" по прустовским кладам (их же еще будет туча) - чтобы легче было потом ориентироваться.

Reply | Parent | Thread