Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Categories:

Путеводитель по Прусту: Имена (5)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Продолжаем букву «Б»:

Бернар, Ниссон (Bernard, Nissim), богатый двоюродный дед Альбера Блока, был поклонником молодых людей.
Каждый год он снимал в Бальбеке для отца Альбера роскошную виллу, «и, куда бы его ни приглашали, ужинал он всегда у себя, то есть на самом деле в кругу семьи своего племянника. Зато дома он никогда не обедал. В полдень он уже был в Гранд-отеле. Подобно тому как другие содержат оперных статисток, он содержал официанта… Ниссон Бернар ежедневно приходил обедать в Гранд-отель и садился на свое место (так садится на свое место в партере мужчина, содержащий статистку, но только в данном случае это была особого рода статистка, еще ждавшая своего Дега). Ниссону Бернару доставляло удовольствие следить взглядом, как перед ним или в глубине ресторана, где под пальмой восседала кассирша, лавирует этот юнец, проявляя услужливость ко всем, кроме Ниссона Бернара, по отношению к которому он стал менее внимателен после того, как Бернар взял его на содержание, – потому ли, что, по мнению юного левита, с человеком, в любви которого ты не сомневаешься, можно быть не таким любезным, как с другими, потому ли, что любовь Ниссона Бернара его раздражала, или же из боязни, что, если их связь откроется, это может отрезать ему другие пути… В сущности, заблуждение родственников Ниссона Бернара, не догадывавшихся о настоящей причине его ежегодных приездов в Бальбек и того, что он там, к неудовольствию педантичной г-жи Блок, “хоть бы раз дома пообедал”, – это их заблуждение на самом деле оборачивалось истиной, хотя и скрытой и усложненной. Ведь сам Ниссон Бернар не знал, насколько его страсть к бальбекскому побережью, к виду на море, открывавшемуся из ресторана, и маниакальные его привычки связаны с удовольствием содержать, точно оперную статистку, еще ждущую своего Дега, одного из прислуживавших ему и представлявших собой тоже, в сущности, девиц легкого поведения. Ради него Ниссон Бернар поддерживал с директором театра, то есть бальбекского отеля, с постановщиком и техническим режиссером Эме, роль которых во всей этой истории была отнюдь не из красивых, самые милые отношения [IV:289-291].
Как-то раз Рассказчик встретил Нисона Бернара на бальбекской железнодорожной станции: «Поодаль стоял Ниссон Бернар: у него был подбит глаз. Последнее время он начал изменять юному левиту… с малым, служившим неподалеку от гостиницы в бойком кабачке “Под вишнями”. У этого краснорожего малого с грубыми чертами лица была не голова, а совершеннейший помидор. Такой же точно помидор заменял голову его брату-близнецу. Для беспристрастного наблюдателя полного сходства близнецов представляло особый интерес то, что природа, как бы вдруг превратившись в промышленника, начала поставлять совершенно одинаковые изделия. К несчастью для Ниссона Бернара, угол зрения у него был иной, а сходство близнецов было только внешним. Помидор № 2 ревностно и увлеченно исполнял свои обязанности – служить утехой только дамам, помидор № 1 снисходил до угождения мужчинам, отличавшимся особого рода наклонностями. И всякий раз, когда старый близорукий еврей (впрочем, чтобы принять один помидор за другой, не надо было быть близоруким) появлялся в кабачке “Под вишнями”, то, как бы по рефлексу, под наплывом воспоминаний о приятно проведенном времени с помидором № 1 он сам того не подозревая, начинал играть роль Амфитриона и обращался к другому близнецу. “Хочешь, встретимся вечером?” – предлагал он. И вместо ответа незамедлительно получал увесистую “плюху”. Кое-когда он получал несколько таких плюх в течение одной и той же трапезы – при каждой попытке возобновить со вторым переговоры, начатые с первым» [IV:302-303].




Джотто. Аллегории добродетелей: Благость (Милосердие)
Фреска из капеллы Скровеньи (дель Арена) в Падуе. Ок. 1305

«Благость Джотто» (так называл ее Сван), очередная судомойка под началом у кухарки Франсуазы в доме тети Леонии в Комбре. «В тот год, когда мы, приехав на Пасху, увлекались спаржей, наша судомойка, которой обыкновенно приказывали чистить ее, являла собой несчастное, болезненное существо, донашивавшее ребенка, так что было даже странно, как это Франсуаза гоняет ее то туда, то сюда по всяким делам, а ведь она уже с трудом носила перед собой таинственную, с каждым днем становившуюся все полнее корзину изумительной формы, которая угадывалась под широким передником. Передник напоминал плащ на аллегорических фигурах Джотто, снимки с которых мне дарил Сван. Он-то и обратил наше внимание на это сходство и спрашивал о судомойке: “Как поживает Благость Джотто?” И в самом деле: несчастная бабенка, отекшая от беременности, с прямыми квадратными щеками, походила на могучих, мужеподобных дев, точнее – матрон, этих олицетворений добродетелей из капеллы Арена» [I:128]. Постоянная чистка спаржи, инспирированная Франсуазой, вызывала у судомойки такие жестокие приступы астмы, что в конце концов она вынуждена была от нас уйти» [I:176].




Фра Бартоломео. Портрет Савонаролы. Ок. 1498
Музей Сан-Марко, Флоренция

Блатен (Blatin), вдова судебного пристава, знакомая Одетты Сван. Сван находил в ней необыкновенное сходство с портретом Савонаролы, написанный Фра Бартоломео [II:122].
Подросток Марсель часто видел ее на Елисейских полях, где проходили его встречи и игры с Жильбертой Сван: «Недалеко от лужайки в полном одиночестве сидела приходившая сюда во всякую погоду, всегда в одном и том же великолепном темном костюме почтенного возраста дама… Жильберта каждый раз здоровалась с ней; она спрашивала Жильберту, “как поживает ее милая мама”… Внуки этой дамы резвились поблизости, а дама неизменно читала «Деба», которые она называла “мои старенькие “Деба”; как истинная аристократка, она говорила о полицейском и о женщине, взимавшей плату за стулья: “Мой старый друг полицейский”, и: “Мы с хозяйкой стульев старинные подруги”» [I:481].

Блок, Альбер (Albert Bloch), старший приятель Рассказчика, еврей.
Шарлю Свану внешность Блока-подростка поразительно напоминала беллиниевский портрет Магомета II: «…такие же брови дугою, такой же крючковатый нос, и такой же он скуластый. Когда он отпустит бородку, это будет вылитый Магомет» [I:147].



Джентиле Беллини: Портрет турецкого султана Мехмеда II. 1480
Лондонская национальная галерея

Два года спустя юноша Марсель встречает Блока в курортном Бальбеке, куда Альбер приехал со своими двоюродными сестрами, у которых там «было много родни и друзей» [II:340-341] «Блок познакомил меня со своими сестрами; он обращался с ними до последней степени грубо, не давал им рта раскрыть, а сестры заливались хохотом при каждой выходке брата, их божества и кумира» [II:342]. Прежде бессвязные черты характера его товарища в Бальбеке начинают для Рассказчика собираться в цельный портрет: Блок «был, если воспользоваться не совсем правильным выражением, “дурно воспитан”, и этого своего недостатка он не замечал, и, уж во всяком случае, ему не могло прийти в голову, что недостаток этот может коробить других» [II:343]. «Блок был дурно воспитан, он был невропатом, снобом; принадлежал к малопочтенному семейству, он, как на дне моря, испытывал на себе бесчисленное множество давлений, и давили на него не только державшиеся на поверхности христиане, но и слои еврейских каст, которые занимали более высокое положение, чем его каста, и каждая из которых подавляла своим величием ту, что находилась как раз под ней. Чтобы выбраться на свежий воздух сквозь пласты еврейских семейств, Блоку понадобилось бы несколько тысячелетий. Надо было искать другой выход» [II:347].
«Расчувствовавшись и желая, чтобы кто-нибудь другой расчувствовался от его лжи, он всякий раз восклицал: “Клянусь тебе”; впрочем, он произносил эти слова не столько потому, что непременно хотел убедить другого в своей искренности, сколько потому, что, когда он лгал, он испытывал какое-то истерическое наслаждение. Я не верил ему, но не сердился, потому что унаследовал черту моей мамы и бабушки: я не возмущался даже теми, кто поступал гораздо хуже, я никого никогда не осуждал. Впрочем, о Блоке нельзя было сказать, что он безнадежно испорчен, он мог быть и очень мил» [II:349-350].
«“Должна сознаться, что он довольно красивый малый, – сказала о Блоке Альбертина, но до чего ж он противный!” Я не читал Блока красивым малым, но он был действительно красив. Лоб у него был довольно выпуклый, нос орлиный, выражение крайне насмешливое и уверенное в том, что оно насмешливое… Блок вышел из среды, где между подтруниванием над светом и почтением к хорошим манерам, которые непременно должны быть у человека, “моющего руки”, возникло нечто среднее, отличавшееся от светских приличий и в то же время являвшее собой особенно омерзительный род светскости. Когда Блока с кем-нибудь знакомили, он кланялся, скептически улыбаясь и одновременно изъявляя преувеличенную почтительность, и, если это был мужчина, говорил: “Очень рад”, – тоном, в котором слышалась издевка над этими словами и вместе с тем сознание, что таким тоном не может говорить какой-нибудь подонок» [II:493-494].
Зимой, когда после поездки в Бальбек Рассказчик встречается с ним в салоне маркизы де Вильпаризи, Блок – «начинающий драматург, на связи которого с артистами маркиза рассчитывала, собираясь на даровщинку устраивать у себя утренники» [III:187]. В момент, когда все гости подошли смотреть акварель маркизы де Вильпаризи, запечатлевшую цветущие ветки яблони в вазе, «Блок, желая широким жестом выразить свой восторг, задел локтем вазу с яблоневыми ветками, ваза упала, и вся вода пролилась на ковер… Маркиза де Вильпаризи позвонила, и лакей вытер ковер и подобрал осколки… Блок собрался уходить. Во всеуслышание он объявил, что происшествие с опрокинутой вазой – это не беда, а вполголоса говорил другое и уж совсем другое думал. “Если у тебя нет вышколенных слуг, которые умеют так поставить вазу, чтобы она не обливала и не ранила гостей, так нечего пыль в глаза пускать всей этой роскошью”, – ворчал он сквозь зубы. Он принадлежал к числу обидчивых и “нервозных” людей, которые тяжело переживают допущенные ими неловкости, – не беря, однако, вину на себя, – до такой степени тяжело, что эти неловкости на целы день портят им настроение. Он был взбешен, расстроен, решил, что ноги его больше не будет в салонах» [III:213-215].
«Ожесточенные нападки часто являлись у Блока следствием истинной симпатии, если он поему-то считал, что ему не платят тем же. Он неясно представлял себе, как живут другие люди, ему в голову не приходило, что человек может заболеть, уехать, а потому, если кто-либо не отвечал ему в течение недели, он принимал это за непреложный знак охлаждения. Вот почему я никогда не склонен был думать, что для диких выходок, которые он себе позволял сначала как друг, а потом как писатель, у него были важные поводы. Блок доходил до полного исступления, когда ему отвечали на них ледяным спокойствием или пошлостью, от которой он окончательно выходил из себя, зато теплое чувство часто укрощало его» [III:276].
В 1916 году Рассказчик сообщает, что «Блок, ставший отцом семейства, выдавал свою дочь замуж за католика» [VII:138].



Альбер Блок. Кадр из финала фильма 2011 г.

В финале «Поисков» недавно вернувшийся в Париж после длительного отсутствия Рассказчик (это происходит в 1919 или 1920 году) на приеме у принца Германтского встречает своего старого товарища и описывает два его почти не совпадающих портрета (доживи Пруст до издания последнего тома, может быть, в тексте остался лишь один из них?):
— «…я заметил на лице Блока выражение глуповатое и угодливое, у него чуть подергивалась голова, а мудрая усталость милых стариков мне могла бы показаться знакомой, если бы я и в самом деле не узнал стоящего передо мной моего товарища и если бы мои воспоминания не наделили его той юношеской оживленностью и бодростью, каковыми он уже, увы, не обладал. Для меня, знавшего его в самом начале жизни и встречавшегося с ним более или менее регулярно, он был другом, юношей, молодость которого я соотносил со своей собственной, которой бессознательно наделял себя и сейчас. Услышав, как про него говорят, будто он выглядит не старше своих лет, я был удивлен, потому что заметил на его лице признаки, свидетельствующие, на мой взгляд, о старости. И я понял, что он и в самом деле уже старик и что жизнь делает стариков именно из таких вот юношей, чья молодость длится годы и годы… Несколько лет назад он потерял отца, и когда я в тот момент написал ему, поначалу он мне не ответил вовсе, потому что, помимо всех прочих чувств, особенно ярко выраженных именно в еврейских семьях, представление, что отец был человеком высшего порядка, придавало его любви к нему характер своеобразного культа. Он не мог вынести саму мысль о потере и целый год вынужден был находиться в специальной клинике. На мои соболезнования он ответил тоном глубоко прочувствованным и в то же время почти высокомерным, поскольку искренне полагал, будто я должен быть счастлив, что соприкоснулся с этим выдающимся человеком, автомобиль которого он охотно отдал бы в какой-нибудь исторический музей. И теперь во время семейных обедов тот же гнев, каким некогда воодушевлялся господин Блок-отец против господина Ниссима Бернара, теперь вдохновлял Блока-сына против его тестя» [VII:249-250,260].
— «Мне с трудом удалось узнать моего приятеля Блока, который, впрочем, взял не просто псевдоним, но другое имя, став отныне зваться Жаком дю Розье… английский шик изменил до неузнаваемости его внешность и окончательно сгладил то, что только можно было сгладить. Некогда курчавые волосы теперь были гладко причесаны с пробором посередине и блестели от бриолина. Нос остался таким же крепким и красным, но теперь казался скорее распухшим от хронического насморка, которым можно было объяснить некоторую гнусавость, с какой Блок лениво цедил фразы, поскольку он, похоже, подобрал не только подходящую к цвету лица прическу, но и подобающий произношению голос, в котором эта гнусавость, присущая ему всегда, придавала отныне презрительный тон всему, что он говорил, вполне при этом соответствуя воспаленным крыльям носа. И благодаря этой новой прическе, сбритым усам, элегантности, новому английскому типу, волевым усилиям этот ярко выраженный еврейский нос исчез – так кажется почти стройной правильно одетая горбунья. Но, что бросалось в глаза прежде всего, само выражение лица Блока изменилось благодаря ужасающему моноклю. То, что привнес этот самый монокль в лицо Блока, избавляло его, то есть его лицо, от всех непростых обязанностей, каковые обычно вменяются лицу: казаться красивым, умным, выражать благожелательность, волю. Благодаря одному лишь присутствию этого монокля на лице Блока отпадала необходимость задаваться вопросом, красиво оно или нет, – так, когда приказчик перед витриной с этими английскими вещицами говорит, что “это шикарно”, можно уже не спрашивать себя, нравится вам или нет. С другой стороны, за стеклом своего монокля он обосновался в позе высокомерной, отстраненной, комфортной, словно это было стекло не монокля, а восьмирессорного экипажа, и, чтобы вполне соответствовать этому моноклю и лицу с прилизанной прической, черты его перестали выражать вообще что бы то ни было» [VII:274-275]
Прототипы:



Рене Блюм (René Blum, 1878-1942, погиб в Освенциме), литератор, выступил посредником между Прустом и издателем Грассе; автор книги «Как появился Сван» (1930) [Моруа А. В поисках Марселя Пруста. СПб., 2000, с.344].


Марсель Пруст в возрасте 16 лет. 1887

Самовлюбленный Блок являет собой тип, во многом противоположный Рассказчику, но отчасти несет в себе и некоторые черты, имевшиеся у Пруста в подростковом возрасте: «В 1886 году, в пятом классе лицея, он еще был отчасти заражен тем выспренным педантизмом, родившимся под влиянием Леконта де Лиля и классического образования, которым он позже наградит Блока» [Моруа А, с.344].
В экранизациях:
Кристиан Вадим – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999);
Артур Игуаль – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011).


Блок, Соломон (Bloch, Salomon), отец Альбера Блока. «Блок-отец, узнав, что его сын собирается привести обедать своего приятеля, имя и титул которого он произнес саркастически-хвастливо: “Маркиз де Сен-Лу-ан-Бре”, – был потрясен. “Маркиз де Сен-Лу-ан-Бре! Ах разрази его!” – выругался он – так всегда выражался у него предел почтительности к высшим кругам. И бросил на сына, сумевшего завязать такое знакомство, восхищенный взгляд, которым он хотел сказать: “Ну и удивил! Неужели этот вундеркинд – мой сын?” и который доставил моему товарищу такое же удовольствие, как если бы его ежемесячное содержание увеличилось на пятьдесят франков. Дело в том, что дома Блок чувствовал себя неважно, – он знал, что его отец смотрит на него как на свихнувшегося из-за его увлечения Леконтом де Лилем, Эредиа и прочей тому подобной “богемой”» [II:351-352]. Присутствовавший на этом бальбекском обеде Рассказчик стал свидетелем удивительного проникновения Блока-отца в Блока-сына: «Итак, в моего товарища Блока вклинился Блок-отец, на сорок лет отставший от сына, рассказывавший дурацкие анекдоты и смеявшийся над ними в душе моего приятеля еще громче, чем Блок-отец наружный и настоящий, ибо со смехом, которым закатывался Блок-отец, считая необходимым раза два-три повторить последнее слово, чтобы слушатели почувствовали весь смак рассказанной им истории, сливался шумный смех, которым сын неукоснительно приветствовал за столом рассказы отца. Сказав что-нибудь очень умное, юный Блок выставлял напоказ полученное им наследство: он в тридцатый раз угощал нас какими-нибудь словцами, которые Блок-отец извлекал (как и сюртук) по торжественным дням, когда юный Блок приводил человека, которому имело смысл пустить пыль в глаза: кого-нибудь из своих учителей, “однокашника”, награжденного всеми наградами, или, как сегодня, Сен-Лу и меня» [II:374-375].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Путеводитель по Прусту (имена)
Subscribe

  • Еще не всё потеряно…

    До меня только сейчас дошло то, что давно было впитано какой-то частью восприятия, но не осознавалось. Это я о фильме 1966 года «Кто боится Вирджинии…

  • Игруны

    Вот такую настольную игру состряпала в мае 1934 года редакция журнала «Пионер» – месяц спустя после завершения операции по спасения челюскинцев, в…

  • «Безответственные поступки некоторых литераторов…»

    (из выпуска от 24 апреля 1968 года, с. 3) Писатель Юрий Евгеньевич Пиляр (1924-1987) Из рода баронов Пилар фон Пильхау, сын сельского учителя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments