?

Log in

No account? Create an account

Путеводитель по Прусту: Имена (14)

« previous entry | next entry »
Aug. 11th, 2018 | 11:12 am

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Продолжаем букву «Г» основными представителями семейства Германтов.
Сегодня – принц и принцесса Германтские:

Жильбер, принц Германтский (Gilbert de Guermantes), двоюродный брат Базена, герцога Германтского; муж Мари-Жильбер. Остроумная и дерзкая Ориана, завлекая принцессу Пармскую к ее недругам принцам Иенским, предлагает ей не обращать внимание на мнение принца Жильбера: «Если вам любопытно побывать у Иенских, то не станете же вы действовать в зависимости от того, что может подумать этот несчастный человек: у него хорошая, чистая душа, но это какое-то ископаемое. Мне ближе, роднее мой кучер, мои лошади, чем этот человек, который все время задается вопросом: а что сказали бы об этом при Филиппе Смелом? или при Людовике Толстом Можете себе представить: когда он гуляет по деревне, он благодушно тыкает в крестьян тросточкой и говорит: “Дорогу, мужичье!” Когда он со мной разговаривает, я бываю так же изумлена, как если бы со мной заговорили так называемые лежачие – фигуры со старинных готических гробниц. Хотя этот живой обломок – мой родственник, он меня пугает, и у меня только одна мысль: “Оставайся ты в своем средневековье”. А так он милейший человек: сроду никого не зарезал» [III:530].
На званом ужине у принцессы Германтской граф Бреоте представил Рассказчика принцу: «Герцог Германтский при желании мог быть любезен, дружелюбен, радушен, прост в обращении, тогда как в приеме, который оказал мне принц, я почувствовал натянутость, неестественность, надменность. Он полуулыбнулся мне, назвал меня официально: “Сударь”. Я часто слышал, как герцог издевался над его кичливостью. Но по первым же словам, с которыми обратился ко мне принц и которые своей холодностью и серьезностью составляли резчайший контраст с речью Базена, я понял, что действительно высокомерен герцог, хотя во время первого нашего визита к нему он уже сходился с вами на короткую ногу, и что по-настоящему прост не он, а принц. В сдержанности принца отчетливо проступало не желание быть с вами как равный с равным – у него не могло возникнуть даже намека на подобное желание, – но, во всяком случае, уважение к тому, кто ниже тебя, проявляющееся как раз там, где иерархический чин особенно строго соблюдается» [IV:69].
Принц, который долгое время был принципиальным антидрейфуссаром, нашел в себе мужество признаться своему старому другу и столь же принципиальному дрейфуссару Свану в том, что изменил свое мнение о деле Дрейфуса: «…Но вот в чем дело, дорогой Сван: года полтора назад, после разговора с генералом де Босерфеем, у меня закралось подозрение, что в ходе судебного разбирательства были допущены не просто ошибки, а грубые нарушения закона… Откровенно говоря, мысль о беззакониях, возможно чинившихся в суде, была для меня нестерпимо тяжела, потому что, как вам известно, я боготворю армию; я имел еще один разговор с генералом, и вот этот разговор – увы! – положил конец моим колебаниям». Затем принц рассказал Свану, что и Мари-Жильбер, независимо от него пришла к дрейфусарству: «Я боялся задеть националистические взгляды моей дорогой жены, ее любовь к Франции, а она в это же самое время со страхом думала о том, как бы не оскорбить мои религиозные убеждения, мои патриотические чувства. Но мы с ней были единомышленниками, только к тем же выводам она пришла раньше меня» [IV:128,131,134-135].
Принц Жильбер был не чужд пороку, которому предавался его родственник де Шарлю. Во время второго пребывания Рассказчика в Бальбеке принц Германтский случайно стал предметом очередной «измены» Мореля барону де Шарлю. Принц, «приехав к морю на несколько дней погостить к герцогине Люксембургской, встретил незнакомого музыканта, который тоже его не знал, и предложил ему пятьдесят франков за то, чтобы провести вместе ночь в менвильском веселом доме» [IV:568].
После смерти Мари-Жильбер принц женился на бывшей г-же Вердюрен (которая к этому времени дважды овдовев, сменила титул герцогини де Дюра на титул принцессы Германтской). В день завершения основной линии сюжета «Поисков» недавно вернувшийся в Париж Рассказчик едет на прием к принцу Германтскому, которого он с трудом узнает: «Принц, встречающий вновь прибывших, еще выглядел эдаким добродушным королем карнавала, каким мне довелось увидеть его впервые, но на этот раз, словно чересчур увлекшись правилами игры, каковых требовал от собственных гостей, он наклеил себе белоснежную бороду и, казалось, исполнял одну из ролей в театрализованных сценках “аллегории возраста”. Усы его тоже были белыми, как если бы на них осел иней с ветвей, меж которыми пробирался по заколдованному лесу Мальчик-с-пальчик. Казалось, они стесняли напряженный рот, покрасовавшись в них один раз, ему следовало бы их отклеить. По правде говоря, я и узнал-то его лишь вследствие логического размышления и сделав вывод, исходя из простого сходства некоторых черт» [VII:241-242].
В экранизациях:
Люсьен Паскаль – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)
Манюэль Бонне – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)



Принц Германтский, Мари-Жильбер и Ориана в Опере
(кадр из фильма 2011 г.)


Мари-Жильбер, принцесса Германтская (Marie-Gilbert de Guermantes; Marie-Hedwige), жена Жильбера, урожденная герцогиня Баварская [III:32], двоюродная сестра Орианы, герцогини Германтской [II:105].
Впервые явление принцессы предстает очарованному юноше-Рассказчику в Опере, в сгустке полутьмы ее бенуара: «Точно старшая богиня, издали руководящая играми подвластных ей божеств, принцесса выбрала место в глубине, на боковом диване, красном, как коралловый риф, около чего-то широкого, стеклянного, потрескивающего, по-видимому – зеркала, вызывающего представление о вертикальном, неотчетливом, зыблющемся сечении, какое производит луч света в слепящем водном хрустале. Похожий и на перо, и на венчик, как некоторые морские растения, большой и белый цветок, пушистый, точно крыло, спускался со лба принцессы и тянулся вдоль ее щеки, с кокетливой, влюбленной, одушевленной гибкостью послушно следуя за ее изгибом и наполовину словно заключая ее в себе, – так из уютности гнезда зимородка выглядывает розовое яйцо. На волосах принцессы, свешиваясь до самых бровей, а затем возникая на шее, была натянута сетка из белых раковинок, которые вылавливаются в южных морях и которые у принцессы были перемешаны с жемчужинами и образовывали морскую мозаику, выглядывавшую из волн и время от времени погружавшуюся в полумрак, в глубине которого даже в эти мгновения присутствие человека означалось блестящей подвижностью глаз принцессы. Красота, возвышавшая ее над другими сказочными девами сумрака, не была вся целиком, вещественно и исключительно, вписана в ее шею, плечи, руки, талию. Но прелестная, обрывавшаяся линия талии представляла собой несомненный исток, неизбежное начало невидимых линий, которые глаз не мог отказать себе в удовольствии продолжать, и вокруг этой женщины рождались дивные линии, вместе образуя как бы призрак идеальной женской фигуры, вычерчивавшейся во тьме» [III:38-39].
«…когда речь заходила об отличительных чертах салона принцессы Германтской, то чаще всего отмечалась его замкнутость, отчасти объяснявшаяся тем, что принцесса была королевского рода, главным же образом – можно сказать, допотопностью принца, опутанного сословными предрассудками, над чем герцог и герцогиня, кстати сказать, постоянно при мне посмеивались» [III:580].
На вечере у принца и принцессы Германтских: «Принцесса имела обыкновение при встрече с приглашенными за несколько дней до вечера спрашивать их: “Вы непременно приедете?” – так что можно было подумать, будто она жаждет с ними поговорить. Но говорить с ними ей было решительно не о чем, и, когда они к ней приезжали, она, не вставая с места, на секунду прерывала пустую болтовню с его и ее высочеством и женой посла и произносила: “Как я рада, что вы приехали!” – произносила не потому, чтобы она считала это особой любезностью со стороны гостя, а чтобы показать ему, как исключительно любезна с ним она; затем, чтоб как можно скорее от него отвязаться, добавляла: “Принц Германтский у выхода в сад”, и гость шел здороваться с принцем и оставлял ее в покое. Некоторым она даже и этого не говорила – она только показывала им свои чудные ониксовые глаза, словно они приехали на выставку драгоценных камней» [IV:47]. Иные качества принцессы в конце этого вечера открыл Рассказчику Сван, поведав ему о своем удивительном разговоре с принцем Германтским (см. Жильбер).
Тогда же, на вечере у принцессы, Рассказчик сообщает: «Когда Сван уехал, я вернулся в гостиную и увидел принцессу Германтскую, ту самую, с которой – о чем я тогда и не подозревал – судьба свяжет меня тесными узами дружбы. Ее страсть к де Шарлю открылась мне не сразу. Я только стал замечать вот что: с некоторых пор барон, никогда не проявлявший к принцессе враждебного чувства, – а с его стороны это было бы как раз неудивительно – был с ней, пожалуй, даже нежнее прежнего, но когда при нем заходил о ней разговор, то это вызывало у него неудовольствие и раздражение… Еще раньше один светский злопыхатель говорил при мне, что принцесса очень изменилась, что она влюблена в де Шарлю, но я отнесся к его словам как к возмутительной клевете. Однако вот что меня удивляло: если я, рассказывая о себе, упоминал де Шарлю, внимание принцессы так чутко настораживалось, как настораживается оно у больного, когда мы говорим ему о себе, естественно, слушает нас с рассеянным и скучающим видом, но который, едва лишь ему послышится название его болезни, вдруг радостно встрепенется… А вскоре она сама заговорила со мной о де Шарлю – и почти без обиняков. Она намекала на слухи, кое-кем распускавшиеся о бароне, лишь как на вздорные и грязные сплетни. Но говорила она и другое: “Я считаю, что у женщины, которая полюбит такого большого человека, как Паламед, должны быть широкие взгляды, она должна быть всецело ему предана, чтобы понимать его во всем, чтобы принимать его таким, как он есть, со всеми его странностями, чтобы не посягать на его свободу, чтобы только о том и думать, как бы облегчить его жизнь, как бы утешить его в горе”. И вот в этих-то – правда, весьма неопределенных – словах обнаруживалось стремление принцессы Германтской превознести де Шарлю таким же образом, как превозносил он сам себя» [IV:138-139]. «…де Шарлю не показывал вида, что раздражен, принцессе Германтской, потому что ее страсть хотя и досаждала ему, а в то же время и льстила» [IV:381].
Прототипы:
– Доротея де Талейран-Периго (Dorothée de Talleyrand-Périgord, 1862-1948) https://fr.wikipedia.org/wiki/Doroth%C3%A9e_de_Talleyrand-P%C3%A9rigord
графиня Элизабет де Грефюль; Пруст расспрашивал в письме г-жу Гастон де Кайве (Жанну-Марию Пуке) «о платье, которое было надето на госпоже Грефюль на одном итальянском представлении в театре Монте-Карло, “в ложе бенуара у авансцены, довольно черное, месяца два назад” (а ответу предстояло быть использованным для наряда принцессы Германтской в Опере)» [Андре Моруа. В поисках Марселя Пруста. М., 2000, с.132].
В экранизациях: «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.

Link | Leave a comment |

Comments {0}