Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Путеводитель по Прусту: Имена (16)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Букву «Д» начнем с материала, которого нет в Вики-списке, – речь пойдет о группе персонажей – девушках «из стайки» в Бальбеке (а к ним, заодно уже, добавим и Девушку на полустанке):



Пикассо. Купальщицы. 1918
Музей Пикассо в Париже

Девушки «из стайки» в Бальбеке (Альбертина, Андре, Жизель, Розамунда и две безымянные), группа девушек, однажды увиденных юношей-Рассказчиком на набережной курортного Бальбека, поразивших его и вскоре ставших не только предметом его чередующихся волн влюбленности, но и резкого обострения восприятия и воображения.
Когда я еще не знал точной хронологии издания «Поисков», хотелось думать, что эту работу Пикассо мог сделать, впечатленный «Под сенью девушек в цвету» того же года издания. Но, как выяснилось, «Купальщицы» были написаны летом в Биаррице, а «Девушки в цвету» – напечатаны 30 ноября отдельным выпуском журнала «La Nouvelle Revue française» («Новое французское обозрение»):



(формат: 13х19 см, мягкая обложка, 3242 экз. с оттиском от 30 ноября 1918 г.)
Полный скан этого издания можно посмотреть на сайте Национальной Библиотеки Франции:
https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k1049546s
Так что Пикассо просто создал параллельный Прусту образ. Для иллюстрации это даже лучше.

«Я был в той поре юности, поре свободной, когда у нас нет еще определенной привязанности, когда – подобно влюбленному, тянущемуся к той, кем он увлечен, – мы вечно жаждем Красоты, всюду ищем ее, всюду видим… так как Сен-Лу отсутствовал, то я стоял около Гранд-отеля в ожидании, когда пора будет идти к бабушке, и вдруг почти в конце набережной увидел каким-то странным движущимся пятном приближавшихся ко мне не то пять, не то шесть девушек, столь же непохожих – и видом и повадками – на всех примелькавшихся мне в Бальбеке, как отличалась бы от них залетевшая невесть откуда стая чаек, гуляющих мерным шагом по пляжу, – отставшие, взлетая, догоняют их, – причем цель этой прогулки настолько же неясна купающимся, которых они словно не замечают, насколько четко вырисовывается она перед птичьими их умами. Одна из незнакомок вела свой велосипед; две несли “клюшки” для гольфа; их одеяние резко выделялось на фоне одеяния бальбекских девушек, из коих иные хотя и занимались спортом, однако спортивных костюмов не носили… Они были уже близко. Каждая представляла собой совершенно особый тип, но красота была во всех; впрочем, откровенно говоря, я смотрел на девушек всего лишь несколько мгновений, не смея глядеть в упор, и еще не успел уловить своеобразие каждой из них. Если не считать той, что особенно резко выделялась своим прямым носом и смуглотою, – так на картине эпохи Возрождения выделяется волхв благодаря своему арабскому типу, – у одной из них на меня произвели впечатления лишь жестокие, упрямые и веселые глаза, у другой – щеки, румянец которых, отливавший медью, напоминал герань…» [II:395,397]
«…быть может, эти девушки (уже сама их манера держаться свидетельствовала о том, что они смелы, легкомысленны и жестоки) не выносили ничего смешного, ничего уродливого, были равнодушны к духовным и моральным ценностям, испытывали невольное отвращение к тем своим сверстницам, у которых мечтательность и чувствительность выражались в застенчивости и стеснительности, в неловкости, в том, что эти девушки, наверное, называли “дурным тоном”…» [II:397-398]
«…стайка этих самых девушек, светоносной кометой совершавшая свой путь по набережной, видимо, считала, что окружавшая ее толпа состоит из существ совсем иной породы, так что даже страдания этих существ не могли бы возбудить в ней участие; девушки словно не замечали толпу, заставляли тех, кто стоял на дороге, расступаться, как перед никем не управляемой машиной, от которой нельзя ожидать, что она объедет пешеходов, и только в крайнем случае, если какой-нибудь старичок, существование которого они не желали признавать и всякое общение с которым было для них немыслимо, от них убегал, они, глядя на его быструю и смешную жестикуляцию, выражавшую страх или возмущение, пересмеивались. Им не надо было наигрывать презрение ко всему, что находилось за пределами их группы, – непритворное их презрение было достаточно сильно. Но при виде какого-нибудь препятствия они не могли отказать себе в удовольствии преодолеть его с разбега или одним прыжком, – их всех переполняла, в них била ключом молодость, которую так хочется расточать… Жена старого банкира после долгих колебаний усадила наконец мужа на складной стул, лицом к набережной, возле эстрады, защищавшей его от ветра и солнца. Убедившись, что она хорошо устроила его, жена пошла за газетой, чтобы потом почитать ему вслух… Возвышавшаяся над ним эстрада представляла естественный и заманчивый трамплин, и вот по направлению к нему без малейших колебаний и побежала старшая в стайке [Андре – II:496]: она перескочила через перепуганного старика, задев своими ловкими ногами его морскую фуражку, чем доставила огромное удовольствие другим девушкам, особенно – с зелеными глазами на румяном лице, выражавшем восторг и радость, сквозь которую, как мне показалось, проступала застенчивость, стыдливая и задиристая, – проступала только у нее одной. “Бедны старикашка, мне его жаль, – ведь он чуть было не окочурился”, – с легкой насмешкой в хриплом голосе сказала одна из девушек [Жизель – II:500]…» [II:398-399]
Девушки остановились посовещаться. «Теперь прелестные их черты уже не были неразличимы и слитны. Я распределил их и наделил ими (вместо неизвестных мне имен) высокую, прыгнувшую через старика банкира; маленькую, чьи пухлые розовые щеки и зеленые глаза выделялись на фоне морской дали; смуглянку с прямым носом, резко отличавшуюся от других; еще одну с лицом белым, точно яйцо, с носиком, изогнутым, как клюв у цыпленка, – такие лица бывают только у очень молодых людей; еще одну, высокую, в пелерине (в которой она выглядела бедной девушкой и которая до такой степени не соответствовала стройности ее стана, что объяснить этот разнобой можно было разве лишь тем, что ее родителям, людям довольно знатным, не желавшим ради бальбекских купальщиков рядить своих детей, было совершенно все равно, что их дочь, гуляющая по набережной, на взгляд всякой мелюзги одета чересчур скромно); девушку с блестящими веселыми глазами, с полными матовыми щеками, в черной шапочке, надвинутой на лоб, ¬– ведя велосипед, она [Альбертина – II:454] так разухабисто покачивала бедрами, употребляла такие площадные словечки…» [II:400] «На одно мгновенье, когда я проходил мимо щекастой брюнетки, ведшей велосипед, мой взгляд встретился с ее взглядом, косым и веселым, исходившим из глубины того внечеловеческого мира, в котором жило это маленькое племя» [II:401].
Еще не войдя в их круг, даже не зная их имен, Рассказчик восторженно полюбил этих девушек, всех сразу: «Любя их всех, я не любил никого в отдельности, и тем не менее возможность встречи с ними являлась единственной радостью моей жизни, вселявшей в меня такие крепкие надежды, что мне были не страшны никакие препятствия» [II:442].
И даже потом, когда он вошел в их круг, Марсель долго не мог разделить свои чувства, воспринимая их как единое целое: «То, что я далеко не сразу смог себе ответить, каждая девушка из стайки мне больше всего нравится, ибо каждая содержала в себе частицу общего обаяния, под власть которого я попал мгновенно, явилось одной из причин, по которым позднее, даже в пору самой сильной моей любви – второй – любви к Альбертине, – я пользовался, так сказать, временной свободой – очень недолго – от любви к ней. Блуждая от одной подруги Альбертины к другой, прежде чем окончательно избрать Альбертину, моя любовь на некоторое время оставляла между собой и образом Альбертины нечто вроде “зазора”, что давало ей возможность, как неналаженному освещению, задерживаться на других, а потом уже возвращаться к ней» [II:457].



Девушки из стайки. Кадр из фильма «В поисках утраченного времени» (2011)


Всматриваясь в то, что объединяло подруг из бальбекской «стайки» (при всем их разнообразии), Рассказчик находит им общие образы: «Девушки – это тягучая масса, поминутно разминаемая мимолетными впечатлениями, которому они подчиняются. Про любую из них можно сказать, что она – то статуэтка веселья, то статуэтка юной серьезности, то статуэтка ласковости, то статуэтка удивления, и все эти статуэтки лепит какое-нибудь выражение лица, бесхитростное, цельное, но мгновенное. С это пластичностью связано то, что девушка всякий раз по-особому чарует нас милым своим вниманием…» [II:521] «…Мои беседы с девушками из стайки были неинтересны, да к тому же еще немногословны, так как я перебивал их долгим молчанием. Это не мешало мне, когда они со мной говорили с таким же удовольствием, с каких я на них смотрел, открывать в голосе каждой девушки яркую картину. Их щебет доставлял наслаждение, радовал мой слух. Любовь помогает распознавать, различать. В лесу любитель птичьего пения без труда узнает голос каждой птицы, а для невежды все птичьи голоса звучат одинаково. Любитель девушек знает, что человеческие голоса еще разнообразнее… Когда Андре резко брала низкую ноту, то она ничего не могла поделать с перигорской струной голосового ее инструмента, чтобы она не издала певучего звука, к тому же поразительно гармонировавшего с южной правильностью их черт; а вечным проказам Розамунды соответствовал северный тип ее лица и северный ее голос, а также особенности говора ее родного края» [II:524,526].
«Мотив “девушек в цвету” постоянно возникает на протяжении всей эпопеи и с особой ностальгической силой звучит в завершающей книге – “Обретенном времени”. Первоначально, в пору издания романа “По направлению к Свану”, “девушки в цвету” и должны были появиться в последней книге: испробовав оба “направления”, познакомившись с обеими “сторонами” – Свана и Германтов, – герой-рассказчик должен был попасть на какое-то время “под сень” девушек, что оборачивалось для него в конечном счете препятствием на пути к Искусству. Если путь по направлению к Свану вел героя в известной мере в мир природы – цветущего боярышника, поросших кувшинками тихих заводей Вивоны, мелькающих среди спокойных полей непритязательных деревенских церквушек, увитых плющом, – то дорога к девушкам недаром пролегала по морскому берегу: восприятие “девушек в цвету” перекликается с ощущением текучести, неустойчивости, изменчивости морских волн, зеленовато-синих, искрящихся, мерцающих, как глаза девушек, и бессмертного шума прибоя. Эти девушки в цвету, словно наяды, резвятся на прибрежном песке, шумной стайкой внезапно появляются на пляже и так же быстро исчезают. Эти девушки-цветы подобны заколдованным персонажам вагнеровского “Парсифаля”, которых волшебник Клингсор посылает, дабы заполонить рыцаря-героя; полные необузданных любовных страстей, эти “дочери огня” словно сошли со страниц Жерара де Нерваля (которого так любил Пруст), и одновременно мягкостью полутонов, пленительной симфонией голубого, серого, розового они заставляют вспомнить изысканные полотна Уистлера» [Михайлов А.Д. Цикл Альбертины (предисловие) // М. Пруст. В поисках утраченного времени: Пленница. — М.: Художественная литература, 1990, с. 5].





Кадр из фильма «В поисках утраченного времени» (2011)

Девушка на полустанке, молочница; юноша-Рассказчик, направляющийся в Бальбек, любуется ею из окна поезда. Ранним утром «…поезд остановился на полустанке, между двух гор. В глубине ущелья, на краю потока, виднелась сторожка – она стояла в воде, доходивших до ее окон. Если человеческое существо может взрасти на почве, особую прелесть которой мы в нем ощущаем, то в еще большей мере, чем крестьянка в Русенвильских лесах, в стороне Мезеглиза, таким порождением почвы явилась высокая девушка, вышедшая из сторожки и с кувшином молока направившаяся к полустанку по тропе, косо освещенной восходящим солнцем. В горловине, укрытой горными вершинами от остального мира, она, наверно, не видела никого, кроме людей в поездах, стоявших здесь всего лишь минуту. Она прошла мимо вагонов, предлагая проснувшимся пассажирам кофе с молоком. В свете утренней зари ее лицо было розовее неба. Глядя на нее, я вновь почувствовал желание жить, которое воскресает в нас всякий раз, когда мы снова осознаем красоту и счастье… не соответствовавшая моим идеалам красоты, какие я себе рисовал в одиночестве, красивая девушка мгновенно вызвала во мне ощущение счастья… Я тянулся к продавщице молока всем своим существом, жаждавших острых наслаждений… Быть может, возникшему у меня убеждению, что девушка не похожа на других женщин, я обязан тем, что дикая красота этой местности дополняла ее красу, но зато и она украшала собою местность. Жизнь показалась бы мне чудесной, только если б я мог целые часы проводить с ней, вместе ходить к потоку, в коровник, на полустанок, быть всегда тут, рядом, чувствовать, что она меня знает, что она обо мне думает. Благодаря ей я познал бы прелесть деревенской жизни и раннего утра. Я сделал ей знак, чтобы она дала мне кофе с молоком. Я хотел во что бы то ни стало привлечь ее внимание. Она меня не замечала, я окликнул ее. Лицо этой очень высокой девушки было такое золотистое и такое розовое, точно я смотрел на него сквозь цветное стекло. Она направилась ко мне; я не мог оторвать глаз от ее лица, ширившегося, будто солнце, на которое можно было смотреть и которое, все приближаясь, наконец подошло бы к нам вплотную и вы, глядя прямо на него, были бы ослеплены золотом и багрянцем. Она остановила на мне пытливый взгляд, но кондуктора уже захлопывали двери вагона, поезд тронулся; я видел, как она той же тропинкой пошла обратно; уже совсем рассвело; я уезжал от зари. Вызвала ли мою восторженность эта девушка, или же, наоборот, восторженности я в большей мере обязан наслаждением, какое я испытывал, видя перед собой девушку, – она уже была со мной связана, связано крепко, так что моя потребность снова увидеть ее – это была прежде всего духовная потребность не дать моей восторженности потухнуть, не навсегда расстаться с существом, которое, само того не подозревая, усилило ее» [II:252-254].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Пикассо, Путеводитель по Прусту (имена)
Subscribe

  • Ударные темпы в Зоопарке

    «Вечерняя Москва» о срочном строительстве теплого помещения для прибывшей семьи орангутангов: 15 июля 1927 г. 30 июля Две-три недели…

  • Случай в Зоо и мелкое хулиганство (1966)

    А здесь лучше видно: Служитель Н.П.Кондратьева и зав. секцией хищных В.А.Бернацкий переводят моржа Малышку в новый бассейн. Фото Анатолия…

  • Уникальные материалы о М.А.Величковском

    М.А.Величковский. Фото из семейного архива Ирины Бурлаченко Расследование о жизни, творчестве и трагической кончине замечательного зоолога…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments