Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Categories:

Путеводитель по Прусту: Имена (17)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Продолжаем букву «Д» (теперь уже в обычном алфавитном порядке):

Дальтье, Эмили (Daltier, Émilie), знакомая Альбертины, симпатичная девушка, хорошо играющая в гольф, которую Рассказчик (в числе многих других) подозревал в любовных связях с Альбертиной: «Когда я говорил Альбертине: “Какая хорошенькая девушка! Она отлично играет в гольф” – и спрашивал, как ее зовут, Альбертина отвечала мне с отрешенным, безучастным, рассеянным видом, с таким видом, как будто она выше этого, ибо все подобного рода лгуны принимают на минуту такой вид, если не хотят отвечать на вопрос, и этот вид никогда их не подводит: “Право, не могу вам сказать (в тоне слышится сожаление, что она не может дать мне необходимые сведения), я так и не удосужилась спросить, как ее зовут, я видела, как она играет в гольф, а как ее зовут – не поинтересовалась”. Если же я спрашивал о ней месяц спустя: “Альбертина! Ты знаешь эту хорошенькую девушку, о которой ты мне говорила, – ту, что так хорошо играла в гольф?” – она, не задумываясь, отвечала: “Да, знала, ее зовут Эмили Дальтье, но потом я потеряла ее из виду”. Сначала воздвигалась крепость для защиты имени, потом – для того, чтобы отрезать все пути к ее теперешнему местонахождению: “Понятия не имею, я и раньше не знала ее адреса. Нет, нет, Андре тоже его не знает. Она не принадлежала к нашей стайке, а теперь и стайка-то разлетелась”» [V:484-485].

Дворецкий из дома Рассказчика, служивший в те годы, когда семья жила во флигеле особняка Германтов. Поддерживая Франсуазу, раздраженную пристрастием отца Рассказчика к гренкам, он развивал сентенцию молодого лакея, который утверждал, что «ничего подобного никогда не видел»: «…“Да, да, – ворчал дворецкий, – но всё это отличным образом измениться: канадские рабочие собираются устроить забастовку, позавчера вечером министр сказал барину, что по этому случаю он хапнул двести тысяч франков”. Дворецкий не осуждал его за это не потому, чтобы сам был безукоризненно честен, а потому, что считал, что все политические деятели продажны, и присвоение казенных денег представлялось ему менее тяжким преступлением, нежели самая обыкновенная кража. Он не спрашивал себя, действительно ли слышал он эти исторические слова, и его не поражала невероятность того, что они могли быть сказаны моему отцу самим преступником и отец не выставил его после этого» [III:25].
Когда затянувшуюся беседу слуг прерывали три-четыре робких звонка матери Рассказчика, «Франсуаза, лакей и дворецкий воспринимали звонок как зов, но не шли, ибо для них это было нечто вроде первых звуков инструментов, настраиваемых перед возобновлением концерта, когда публика чувствует, что антракт продлится всего несколько минут. Вот почему, когда звонок повторялся и делался все настойчивее, слуги настораживались и, поняв, что времени у них теперь уже немного и что скоро надо опять приниматься за дело, после особенно громкого звонка со вздохом подчинялись своей участи, и тогда лакей выходил за дверь покурить, Франсуаза, сказав о нас что-нибудь неодобрительное, вроде: “Угомону на них нет!” – поднималась на седьмой этаж и прибирала у себя в комнате, а дворецкий, взяв у меня почтовой бумаги, спешил занятья своей частной перепиской» [III:25].

Двоюродная бабушка Рассказчика: кузина его дедушки, мать тети Леонии.
Во время летнего пребывания семьи Рассказчика в Комбре «чтобы подразнить бабушку… моя двоюродная бабушка подбивала дедушку, которому крепкие напитки были воспрещены, немножко выпить. Бедная бабушка, войдя в комнату, обращалась к мужу с мольбой не пить коньяку; он сердился, все-таки выпивал рюмочку, и бабушка уходила печальная, растерянная… Пытка, которой подвергала ее моя двоюродная бабушка, напрасные ее мольбы и ее слабохарактерность, обреченная терпеть поражения и тщетно пытавшаяся отнять у дедушки рюмку, — все это относилось к числу явлений, к которым так привыкаешь, что в конце концов наблюдаешь их со смехом, более того: довольно решительно и весело становишься на сторону преследователя, чтобы убедить самого себя, что тут, собственно, никакого преследования и нет; но тогда все это внушало мне столь сильное отвращение, что я бы с удовольствием побил мою двоюродную бабушку» [I:52-53].
При этом, характеризуя ее прямоту, Рассказчик отмечал: «Такой человек, как, например, моя двоюродная бабушка, никому из нас никогда, конечно, не наговорила бы любезностей, в каких при мне рассыпался перед Сваном Бергот. Даже тем, кого она любила, она с особым удовольствием говорила вещи неприятные. Но зато у них за спиной она не сказала бы ничего такого, о чем не решилась бы заговорить при них» [II:162].

Дед Рассказчика, Амедей (Amédée), по матери, муж бабушки Батильды; близкий приятель отца Шарля Свана, хотя, отчасти и антисемит [I:140].
«…дедушка, обожавший армию (хотя в зрелом возрасте он вспоминал о своей службе в национальной гвардии как о кошмарном сне), когда в Комбре мимо нашего дома проходил полк, при виде полковника и полкового знамени непременно снимал шляпу» [III:149].
За несколько лет до смерти бабушки Рассказчика его мать, цитируя подростку-сыну излюбленное выражение дедушки Амедея, говорит о нем, как об уже умершем: «…“Берегись! Берегись!” – как говаривал твой покойный дедушка». Немного позже в том же духе высказывается и Сван, делясь с подростком-Рассказчиком своим мнением о Бонтанах из рода Бонтан-Шню: «Ваш покойный дедушка знал, во всяком случае – понаслышке или хотя бы в лицо, старика Шню» [II:97].
Однако в третьей книге «Поисков» Пруст воскрешает дедушку Рассказчика в предсмертные дни его жены Батильды: «Мой отец, дедушка и один из наших родственников не выходили из дому уже несколько дней…», « – Что? – громко спросил дедушка – он стал туговат на ухо и не расслышал, что сказал родственник моему отцу…», « – Знаете, что нам телеграфировали ее сестры? – обратился к нашему родственнику дедушка. – Да, о Бетховене, мне говорили, просто хоть в рамку вставляй, меня это не удивляет. – Моя бедная жена так их любила! – отирая слезу, сказал дедушка. – Но сердиться на них не надо. Они сумасшедшие – я всегда держался такого мнения. Что это, почему перестали давать кислород?...», « – Должно быть, она уже не видит, – проговорил дедушка» [III:342-346].
В экранизациях: Жак-Франсуа Зеллер – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)

Дешамбр (Dechambre), молодой пианист, которому в год знакомства Свана и Одетты покровительствовала г-жа Вердюрен, введя его в свой «кланчик» [I:247].
Во время второго пребывания Рассказчика в Бальбеке профессор Бришо, с которым они едут в имение Ла-Распельер на ужин к Вердюренам, сообщает другому гостю, доктору Котару, печальную новость: «“Вы слыхали, что наш бедный друг Дешамбр, пианист, которого раньше особенно любила госпожа Вердюрен, только что скончался? Это ужасно”. – “Ведь совсем еще молодой, – отозвался Котар, – но у него, я думаю, было что-то с печенью, какая-то гадость, последнее время вид у него был паршивый”. – “Да и не так уж он был молод, – возразил Бришо. – Когда у госпожи Вердюрен бывали Эльстир и Сван, Дешамбр уже был парижской знаменитостью, и – странное дело! – до этого он не получил крещения успехами за границей…”» [IV:350].
В экранизациях: Франсуа Вайгель – «Любовь Свана» Фолькера Шлендорфа (1984)

Директор Гранд-отеля в Бальбеке, уроженец Монако «румынского происхождения», как говорил он сам о себе. В свой второй приезд в Бальбек Рассказчик, которого «директор отеля собственной персоной встретил на Ужином мосту и залепетал, как он дорожит знатными постояльцами», обнаруживает, что в грамматике директор «не силен, и поэтому слово “знатный” означает для него просто-напросто человека, которого он знает, то есть постоянного своего гостя. Вообще, учась говорить на языках для него новых, он разучивался говорить на тех, которые знал раньше… Директор с глубокой грустью сообщил мне о смерти старшины шербургских адвокатов. “Старик был в своем деле простак (то есть, по-видимому, «мастак»)”, – сказал он и пояснил, что старшина ускорил свою кончину мятежами, то есть кутежами. “Я уже давно замечал, что после обеда он начинал блевать носом (конечно, «клевать»). За последнее время он до того изменился, что если б нам не сказали, что это он, то он был бы вам вряд ли признателен (конечно, «то вы бы его вряд ли признали»)…”» [IV:182-183]
Во время мировой войны Рассказчик «говорил Сен-Лу о своем приятеле, управляющем* Гранд-отеля в Бальбеке, который вроде бы утверждал, что в начале войны в некоторых французских полках были дезертиры, которых он называл “дефектиры” и обвинял в том, что их спровоцировали, причем авторами провокации он считал “прусский милитаризм”; в какой-то момент он даже поверил в одновременную высадку немецкого, японского и казачьего десанта в Ривебеле, что угрожало безопасности Бальбека, и сказал, что ему оставалось только “слинять”. Отъезд властей в Бордо он считал преждевременным и заявлял, что зря они так быстро “слиняли”. О своем брате этот германофоб говорил, посмеиваясь: “Он в окопах, в двадцати пяти метрах от бошей”, пока, дознавшись, что и сам он является таковым, его не отправили в концентрационный лагерь» [VII:57].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Путеводитель по Прусту (имена)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments