?

Log in

No account? Create an account

Путеводитель по Прусту: Имена (19)

« previous entry | next entry »
Aug. 16th, 2018 | 09:00 am

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Буква «Ж»:

Жена турецкого посла, в третьей книге «Поисков» присутствует на ужине у герцогини Германтской, а в четвертой – на вечере у принцессы Германтской, где Рассказчику вновь не удается избежать общения с ней: «Во время моей беседы с принцессой вошли герцог и герцогиня Германтские. Но мне не удалось подойти к ним, потому что в меня вцепилась жена турецкого посла, – указав на хозяйку дома, от которой я только что отошел, она схватила меня за руку и заговорила: “Ах, до чего же обаятельна принцесса! Она лучше всех! Будь я мужчиной, – продолжала она с оттенком восточной льстивости и чувственности, – мне кажется, я посвятила бы всю жизнь этому небесному созданию”. Я ответил, что и я того же мнения о принцессе, но что я лучше знаю герцогиню. “Между ними нет ничего общего, – возразила жена посла. Ориана – прелестная светская дама, заимствующая остроумие у Меме и у Бабала, а Мари-Жильбер – это личность”… Из-за того, что жена турецкого посла называла незнакомых ей людей “Бабал”, “Меме”, действие противоядия, благодаря которому я ее терпел, прекратилось. Я на нее разозлился, разозлился совершенно напрасно: ведь она называла их так не для того, чтобы все думали, будто она близкая приятельница “Меме”, а потому что знания у нее были поверхностные, вследствие чего она полагала, что именовать так людей родовитых – это один из местных обычаев. Она проучилась в школе всего несколько месяцев, испытаниям не подвергалась. Поразмыслив, я нашел еще одну причину, по которой общество жены посла было мне неприятно. Недавно у Орианы в разговоре со мной эта самая дипломатка твердо и убежденно объявила, что принцесса Германтская ей глубоко антипатична. Я решил не расспрашивать, чем вызвана перемена в ее отношении к принцессе, – мне и так было ясно, что все дело в приглашении на сегодняшний вечер. Жена посла не кривила душой, утверждая, что принцесса Германтская – существо необыкновенное. Она всегда держалась такого мнения. Но ее до сих пор ни разу не звали к принцессе, и ей хотелось, чтобы у других создалось впечатление, будто это не ее не зовут, а что она сама из принципа не хочет здесь бывать. Наконец ее пригласили; по всей вероятности, будут приглашать в дальнейшем, и теперь она могла открыто заявить о своем расположении к принцессе» [IV:74-76].

Жизель (Gisèle), девушка «из стайки» в Бальбеке. Она показалась юноше-Рассказчику «бедной и неприветливой», но когда позднее Альбертина представила ей Марселя, «на лице и в синих глазах девушки, которая показалась мне такой жестокой в ту минуту, когда она проговорила: “Жаль старичишку”, появилась и блеснула приветливая, дружелюбная улыбка, и она протянула мне руку. Волосы у не были золотистые, но не только волосы, – хотя щеки у нее были розовые, а глаза синие, лицо ее было как утреннее, все еще багряное небо, где всюду прыщет и блестит золото… Загоревшись в то же мгновение, я решил, что в любви она робкое дитя, что это ради меня, из любви ко мне она осталась с нами, невзирая на невежливость Альбертины, и что теперь она, наверное счастлива, раз ей удалось наконец улыбчивым и добрым взглядом дать мне понять, что она может быть со мной так же ласкова, как она бывает грозна с другими… Но слова, которые мне обещал взгляд Жизели, слова, которые я бы услышал, как только Альбертина оставила бы нас вдвоем, не могли быть сказаны, потому что Альбертина упорно разъединяла нас» [II:500-502].

Жильберта (Gilberte), дочь Свана и Одетты, мадмуазель де Форшвиль, маркиза де Сен-Лу; первая любовь подростка-Рассказчика.
Первая встреча Марселя с Жильбертой произошла во время его прогулки с семьей в окрестностях Комбре, у изгороди поместья ее отца в Тансонвиле: «Подняв лицо, усеянное розовыми крапинками, на нас смотрела рыженькая девочка, по-видимому, вернувшаяся с прогулки и державшая в руке копалку. Черные глаза ее блестели… Девочка устремила свои зрачки сперва вперед, потом вбок, чтобы получить представление о моем деде и отце, и, по всей вероятности, мы произвели на нее жалкое впечатление, потому что она с равнодушно-пренебрежительным видом отвернулась, чтобы моему деду и отцу было не видно ее лицо; и они ее не заметили и, продолжая свой путь, обогнали меня, а она, насколько хватало ее глаз, метала взгляды в мою сторону, не придавая им никакого особого выражения и не видя меня, однако смотрела она пристально и с полуулыбкой, которую я на основании полученных мною понятий о благовоспитанности не мог истолковать иначе, как доказательство обидного презрения» [I:195-196].
Несколько лет спустя подросток-Марсель встречает Жильберту во время прогулок на Елисейских полях, и вскоре совместные игры делают их друзьями: «...Внезапно сотрясся воздух: между кукольным театром и цирком, на фоне похорошевшей дали, на фоне приоткрывшегося неба я увидел чудесное знамение – голубое перо гувернантки. И уже со всех ног мчалась ко мне Жильберта в меховом капоре, сияющая, разрумянившаяся, особенно оживленная оттого что она пришла поздно и ей хотелось играть; немного не добежав до меня, она раскатилась на льду и, то ли, чтобы не потерять равновесия, то ли потому, что это казалось ей особенно грациозным, то ли изображая из себя конькобежца, с улыбкой раскинула руки, как бы намереваясь заключить меня в объятья…» [I:482].
Сравнивая свою подругу с ее родителями, Рассказчик отмечает: «Казалось, трудно себе представить большее несходство, чем между г-жой Сван и этой рыжеволосой девушкой с золотистой кожей. Но мгновение спустя вы узнавали в Жильберте много черт – например, нос, с внезапной и непреклонной решимостью срезанный незримым скульптором, который творит с помощью своего резца для нескольких поколений… Светлая кожа досталась ей от отца – природа, создавая Жильберту, словно поставила перед собой задачу: немножко переделать г-жу Сван, но под руками у нее не оказалось ничего, кроме кожи Свана… На лице у Жильберты, около одного из крыльев носа, в точности воспроизводившего нос Одетты, кожа натянулась для того, чтобы сохранить в неприкосновенности две родинки Свана. Это была разновидность г-жи Сван, выращенная рядом с ней, так же как белую сирень выращивают подле лиловой. не следует, однако, представлять себе демаркационную линию между двумя подобиями абсолютно четкой. Временами, когда Жильберта смеялась, на ее лице – лице матери – можно было различить овал щеки отца, как будто их соединили, чтобы посмотреть, что получится из такой смеси; овал едва намечался, тянулся вкось, округлялся, потом сейчас же исчезал. Выражение лица Жильберты напоминало добрый, открытый взгляд отца… Но стоило спросить Жильберту, что она делала, и в тех же самых глазах мелькали смущение, неуверенность, притворство, тоска – точь-в-точь как давным-давно у Одетты, когда Сван спрашивал, где она была и она отвечала ему ложью» [II:154-155].
После первой же ссоры и охлаждения к нему Жильберты Марсель решает больше с ней не встречаться: «…затягивая разлуку с моей подружкой, я постепенно укреплял не ее равнодушие ко мне, а то, что в конце концов привело бы к тому же: мое к ней. Я постоянно и упорно занимался медленным, мучительным убиением того “я” во мне, которое любило Жильберту, и я убивал его, отдавая себе полный отчет не только в том, во что я превращаю настоящее, но и в том, что из этого получится в будущем…» [II:204]. Однажды когда Марсель, еще не окончательно разлюбив Жильберту, «отправился к ней на свидание, и собирался с ней помириться, пока еще было не поздно» – он увидел ее в Булонском лесу вдвоем с молодым человеком. Лишь много лет спустя, уже вышедшая замуж Жильберта призналась, что с ней «была Леа в мужском костюме», будущая артистка и вероятная любовница Альбертины [VI:359-360].
Также значительно позднее Марсель случайно узнаёт и о романе Жильберты – в то время, когда он был в нее влюблен: «…необычайное признание горничной Жильберты при случайной встрече с ней. Мне стало известно, что, когда я каждый день ходил к Жильберте, она была влюблена в одного молодого человека и виделась с ним чаще, чем со мной. В ту пору у меня мелькнуло на этот счет подозрение, и я тогда же спросил горничную. Но, зная, что я увлечен Жильбертой, она сказала, что я заблуждаюсь, и поклялась, что мадмуазель Сван никогда не видела этого человека. Но теперь, осведомленная о том, что я давным-давно разлюбил Жильберту, что я уже несколько лет назад перестал отвечать ей на письма, – и, быть может, еще и потому, что она уже не служила у Жильберты, – она ни с того ни с сего подробно рассказала мне о том, что у Жильберты был роман, о котором я не имел понятия. Ей это казалось вполне естественным. Вспомнив ее тогдашние клятвы, я подумал, что она не в курсе дела. Ничуть не бывало! По распоряжению мадмуазель Сван она ходила к молодому человеку сказать ему, что та, кого я люблю, сейчас одна» [V:156].
После смерти Свана Жильберта, удочеренная новым мужем матери де Форшвилем, избегала говорить об отце. «Мне стало известно, что, когда одна девушка, то ли по злобе, то ли от чувства неловкости, спросила Жильберту, как зовут ее отца, не приемного, а родного, Жильберта в смущении, а также для того, чтобы несколько изменить то, что ей предстояло сказать, произнесла вместо Сван – Шван, – потом она заметила, что это отчасти уничижительное изменение, потому что оно превращало английскую фамилию в немецкую. И она прибавила, принимая себя, дабы возвыситься: “О моем происхождении существует много всяких рассказов, а мне самой о себе не дозволено знать ничего”. Как бы ни было стыдно Жильберте в иные минуты при мысли о родителях (а ведь г-жа Сван казалась ей и была на самом деле хорошей матерью), приходится, к сожалению, признать, что элементы подобного восприятия жизни были ею заимствованы у ее родителей – ведь не можем же мы целиком создать себя сами. К материнскому эгоизму присоединяется другой, присущий семье отца, что не всегда означает сложение, даже умножение, – рождается новый эгоизм, бесконечно более мощный и грозный» [VI:217].



Жильберта (Эммануэль Беар)
Кадр из фильма «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)


«Однако надеялась ли она, заставляя называть себя “мадмуазель де Форшвиль”, что никто не узнает, что она – дочь Свана? Может быть, она сперва имела в виду отдельных лиц, а потом уже – всех. Ей не следовало особенно заблуждаться относительно их количества в настоящее время, и она, без сомнения, догадывалась, что многие шепчут: “Это дочь Свана”. Но она знала об этом тем же знанием, что пове­ствует нам о людях, умалчивающих о своей нищете в то время, как мы идем на бал, то есть знанием неточным и расплывчатым, которое мы не стремимся заменить знанием более определенным, исходящим от непосредственного впечатления. Поскольку отдаление уменьшает предметы, делает их менее отчетливыми, Жильберта предпочитала не находиться рядом с людьми в тот момент, когда они делали открытие, что она – дочь Свана. И поскольку ты нахо­дишься среди таких людей, какими их себе представляешь, поскольку можно представить себе людей читающими газету, Жильберта предпочитала, чтобы в газетах ее называли “мадмуазель де Форшвиль”. Письма, за которые она несла особую ответственность, она одно время подписывала: “Ж.С. Форшвиль”. Истинное лицемерие в такой подписи проявлялось в опущении гораздо меньшего количества букв в имени “Сван”, чем букв в имени “Жильберта”. Когда мадмуазель де Форшвиль сводила невинное имя к простому Ж., ей казалось, что она внушала своим друзьям, что подобная ампутация в имени Свана продиктована только мотивами аббревиатуры. Она даже придавала особое значение букве “С” и приделывала к ней нечто вроде длинного хвостика, перечеркивавшего “Ж”, но чувствовалось, что это нечто преходящее и скоро исчезнет, как хвост, еще длинный у обезьяны, но уже не существующий у человека» [VI:218-219].
В первые месяцы после брака с Робером де Сен-Лу «Жильберта была счастлива принимать у себя сливки общества. Конечно, только из-за наследства приглашали близких друзей, которыми дорожила ее мать, но приглашали их только в определенные дни и только их одних, не смешивая с людьми из высшего света, точно соединение г-жи де Бонтан или г-жи Котар с принцессой Германтской, как соединение двух порошков, может послужить причиной непоправимого бедствия… Но Жильберта, для которой я был теперь прежде всего другом ее мужа и Германтов, считала, что эти вечера не достойны того, чтобы я их посещал. “Я была очень рада вас видеть, – когда я уходил, говорила она, – но приходите лучше послезавтра – вы увидите мою тетю Германт, госпожу де Пуа; сегодня были мамины подруги – чтобы доставить ей удовольствие”» [VI:277].



Жильберта (справа; Мари-Софи Фердан) у герцогини Германтской
Кадр из фильма «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)


Некоторое время спустя Рассказчик, в очередной раз приехавший в Бальбек, встречает там и Жильберту с мужем, получившим длительный отпуск. В ресторане «Сен-Лу сидел рядом с уже беременной Жильбертой (впоследствии ему пришлось делать ей детей без передышки)» [VI:345].
По-видимому, влияние бывшей любовницы на Сен-Лу все еще сказывалось, так как в то время «Жильберта, чтобы понравиться мужу, старалась походить на Рахиль, украшала, как она, пунцовыми, алыми и ли желтыми бантами волосы, делала такую же прическу; она была убеждена, что Сен-Лу до сих пор любит ее, и мучилась от ревности… Уже уверенность в том, что Робера любила и еще как долго любила Рахиль, заставляла Жильберту желать его, отказываться от самых блестящих партий; ощущение было, что он чуть ли не сдался, женившись на ней. И действительно, поначалу сравнение, которое он делал между этими двумя женщинами (неравными и обаянием, и красотой), было не в пользу прелестной Жильберты. Однако со временем оценка ее в глазах мужа росла, влияние же Рахили стремительно падало» [VI:348,349].



Жильберта, одетая «под Рахиль», и Робер де Сен-Лу
Кадр из фильма Рауля Руиса


«Жильберта писала мне (если не ошибаюсь, это было в сентябре 1914 года), что при всем ее страстном желании остаться в Париже, где она скорее могла бы получить известия от Робера, постоянные налеты авиации на город вызывали у нее такой страх, особенно за жизнь маленькой дочки, что она сбежала из Парижа последним поездом, который уходил на Комбре, но поезд этот так до Комбре и не дошел, и лишь в крестьянской повозке, в которой она проделала чудовищное путешествие, длившееся десять часов, удалось ей наконец добраться до Тансонвиля! “И представьте себе, что ожидало там вашу несчастную подругу, – писала мне в заключение Жильберта, – я уехала из Парижа, чтобы спастись от немецкой авиации, полагая, что в Тансонвиле окажусь в полной безопасности. Я провела там всего лишь два дня, а затем, вы даже представить себе не можете, что произошло, немцы заняли эти места, разбив наши войска возле Ла Фера, и немецкий штаб в сопровождении полка объявился в Тансонвиле, и мне пришлось их разместить у себя, и никакой возможности уехать, ни единого поезда, ничего”… Жильберта была неистощима на похвалы превосходному воспитанию штабных офицеров и даже солдат, которые обратились к ней всего-навсего с просьбой “разрешить сорвать одну незабудку, которая растет возле пруда”, и это прекрасное воспитание она ставила в пример необузданному буйству французов-дезертиров, которые проходили через их владения, опустошая все на своем пути, еще до появления немецких генералов»[VII:63]. Летом 1916 года во время второго приезда Рассказчика в Париж, он получил «еще одно письмо от Жильберты, которая, вне всякого сомнения, совершенно забыла о том, первом, которое я только что приводил, во всяком случае, забыла если не сам факт, то содержание этого письма, потому что свой отъезд из Парижа в конце 1914 года теперь, по прошествии некоторого времени, она изображала совсем по-другому: “Вы, очевидно, не знаете, дорогой мой друг, — писала мне она, – что вот уже скоро два года я нахожусь в Тансонвиле. Я прибыла сюда одновременно с немцами в то время, как все делали буквально все возможное, чтобы помешать мне уехать. Меня принимали за сумасшедшую. «Как, – говорили мне, – вы, находясь в безопасности в Париже, намереваетесь отправиться в места, захваченные врагом, и это как раз именно в то время, когда все пытаются вырваться оттуда!» Я готова была признать, что все эти рассуждения не лишены здравого смысла. Но что поделать, у меня есть единственное достоинство – я не труслива, или, если угодно, я знаю, что такое преданность, и, когда я узнала, что моему дорогому Тансонвилю грозит опасность, я не могла допустить, чтобы наш старый управляющий один противостоял этой опасности”» [VII:67].
В финале «Поисков» вернувшийся в Париж после длительного отсутствия Рассказчик на приеме у принца Германтского с трудом узнает многих своих прежних знакомых: «Ко мне обратилась с приветствием какая-то толстая дама, и, пока оно длилось – совсем, впрочем, недолго, – в голове моей теснились самые разные мысли. Какое-то мгновение я помедлил, прежде чем ответить ей, опасаясь, что она, узнавая присутствующих не лучше, чем я, приняла меня за кого-то другого, затем ее уверенное поведение заставило меня, напротив, из страха, что вдруг я и вправду когда-то близко был с нею знаком, улыбнуться ей преувеличенно любезно, в то время как взгляд мой пытался отыскать в чертах ее лица знакомое имя и так и не находил… Оно показалось мне похожим на лицо госпожи Сван, и в моей улыбке засияла почтительность, а неуверенность постепенно убывала. А в следующую секунду я услышал, как толстая дама говорит мне: “Вы принимаете меня за маму, я и вправду становлюсь очень похожей на нее”. И я узнал Жильберту» [VII:304].
«Мы много говорили о Робере… На протяжении всей этой беседы Жильберта говорила мне о Робере с почтением, которое, казалось, относилось к моему бывшему другу, а не к ее покойному супругу. Похоже, она хотела мне сказать: “Я знаю, до какой степени вы им восхищались. Поверьте, я тоже способна понять, каким высшим существом он был”. И все-таки любовь, какую она, вне всякого сомнения, не испытывала больше в своих воспоминаниях, являлась одной из причин, хотя, быть может, не самой важной, объясняющей некоторые особенности нынешней ее жизни. Так, теперь неразлучной ее подругой была Андреа*. Хотя та и начала, прежде всего благодаря талантам мужа [Октава] и собственным способностям, проникать не то чтобы именно в среду Германтов, во всяком случае, в общество несравненно более изысканное, нежели то, что она некогда посещала, все были весьма удивлены, что маркиза де Сен-Лу снизошла до того, что сделалась ее лучшей подругой. Если говорить о Жильберте, данное обстоятельство свидетельствовало о ее пристрастии к тому, что она считала артистическим образом жизни, а также о болезненном интересе к социальному вырождению… если каждый вечер мы видим вместе Андреа, ее мужа и Жильберту, так это, должно быть, потому, что много лет назад будущий муж Андреа жил с Рашелью*, а затем покинул ее ради Андреа. Вполне вероятно, что в ту пору Жильберта, жившая в мире обособленном, весьма возвышенном, ни о чем не подозревала. Но, должно быть, она узнала об этом позже, когда Андре поднялась, а сама она опустилась достаточно низко, чтобы обе получили возможность заметить одна другую. На нее, вероятно, весьма подействовало, каким очарованием должна была обладать женщина, ради которой Рашель оказалась покинута мужчиной весьма обольстительным, кого она сама некогда предпочла Роберу… А быть может, вид Андреа напоминал Жильберте роман ее собственной молодости, ее любовь к Роберу, и она испытывала глубокое уважение к Андреа, в которую был всегда влюблен мужчина, столь любимый этой Рашелью, которую, в свою очередь, как чувствовала Жильберта, Сен-Лу любил так, как никогда не любил ее самое… Возможно, Жильберта уже окончательно забыла Робера, так же как я – Альбертину, и даже если она знала, что писатель оставил Рашель ради Андреа, то, когда видела их, совершенно об этом не думала и вообще не придавала никакого значения данному обстоятельству. Решить, было ли мое первое объяснение не только возможным, но и верным, можно было, лишь прибегнув к свидетельству заинтересованных лиц, единственному способу, что остается в подобных случаях, если бы признания этих самых лиц могли отличаться проницательностью и искренностью. Но первое встречается редко, а второе – никогда» [VII:304,307-309].



Марсель Пруст в компании с Жанной Пуке (на стуле; Жанна стала одной из моделей для Жильберты). 1891



Жюпьен (Jupien), жилетник по профессии, многолетний любовник и помощник барона де Шарлю. Жюпьен способен производить самое благоприятное впечатление на посторонних людей: случайно столкнувшаяся с ним бабушка Рассказчика говорит, что «таких милых людей, как жилетник, она еще не встречала» [I:61].
Рассказчик отмечает: «…поначалу Жюпьен мне не очень понравился. На расстоянии нескольких шагов, скрадывая впечатление, какое могли бы произвести вблизи его румяные толстые щеки, глаза его, из которых потоками лились сострадания, отчаяние и озабоченность, наводили на мысль, что он тяжело болен или что у него большое горе. Конечно, ничего похожего с ним не приключалось, и говорил он – говорил прекрасно – скорее холодным и насмешливым тоном. Из несоответствия взгляда словам возникала неприятная фальшь, и от этого он сам чувствовал себя неловко, точно единственный гость, явившийся на вечер в пиджаке, между тем как другие пришли во фраках, или как будто он должен ответить на вопрос кого-нибудь из высочеств, но не знает, как с ним нужно говорить, и, вместо того, чтобы произнести связную фразу бормочет нечто нечленораздельное. Разница заключалась в том, что фразы Жюпьена отличались изяществом. Находившийся, быть может, в соответствии с затопленностью всех черт его лица волнами взгляда (чего вы уже не замечали при более близком знакомстве), его редкий ум, который я скоро в нем открыл, был одним из самых литературных от природы умов, какие я только знал, – в том смысле, что, человек, вероятно, необразованный, Жюпьен изобретал сам, а быть может, усвоил из прочитанных урывками книг самые витиеватые обороты речи» [III:18-19].
Марсель становится случайным тайным свидетелем первой встречи Жюпьена с де Шарлю, во дворе особняка Германтов: «В этом самом дворе, где они, конечно, до сих пор не встретились (де Шарлю приходил к Германтам во второй половине дня, когда был еще на службе), барон, вдруг широко раскрыв глаза, которые он только что жмурил, устремил до странности пристальный взгляд на бывшего жилетника, стоявшего в дверях своего заведения, а тот, пригвожденный взглядом де Шарлю, пустивши корни в порог, как растение, любовался полнотой стареющего барона. Но еще удивительнее было вот что: как только де Шарлю изменил позу, Жюпьен, словно повинуясь закону какого-то неведомого искусства, точно так же изменил свою. Барон попытался сделать вид, будто эта встреча не произвела на него никакого впечатления, но сквозь притворное его равнодушие было заметно, что ему не хочется уходить: с фатоватым, небрежным и смешным видом он разгуливал по двору и смотрел в пространство, стараясь обратить внимание Жюпьена на то, какие красивые у него глаза. А лицо Жюпьена утратило скромное и доброе выражение, которое я так хорошо знал; он – в полном соответствии с повадкой барона – задрал нос, приосанился, с уморительной молодцеватостью подбоченился, выставил зад, кокетничал, как орхидея с ниспосланным ей самой судьбой шмелем. Я никогда не думал, что он может быть таким отталкивающим. И уж никак не могло мне прийти в голову, что он способен экспромтом принять участие в немой сцене» [IV:9-10].
Обретя в бывшем жилетнике сообщника в своем порочном увлечении, де Шарлю взял его под свое покровительство: «рекомендовал Жюпьенов маркизе де Вильпаризи, герцогине Германтской и множеству именитых заказчиц, и те поспешили завалить молодую вышивальщицу, потому что на дам, которые не пожелали иметь с ней дело или хотя бы не поторопились прийти к ней, барон обрушил всю свою ярость – то ли чтобы это послужило уроком другим, то ли потому, что они посмели его ослушаться; этого мало: для самого Жюпьена он находил все боле и более выгодные должности и наконец взял его себе в секретари…» [IV:41].



Жюпьен. Кадр из фильма 2011 г.


Жюпьен с готовностью выполнял многие щекотливые поручения барона. Во время второго пребывания Рассказчика в Бальбеке принц Германтский случайно стал предметом очередной «измены» Мореля барону де Шарлю. Принц, «приехав к морю на несколько дней погостить к герцогине Люксембургской, встретил незнакомого музыканта, который тоже его не знал, и предложил ему пятьдесят франков за то, чтобы провести вместе ночь в менвильском веселом доме… Я не знаю, каким образом де Шарлю узнал о происшедшем и о месте действия, вот только соблазнитель остался ему неизвестен. Обезумев от ревности, сгорая от нетерпения узнать, кто это, он телеграфировал Жюпьену – тот приехал через два дня, и, когда в начале следующей недели Морель заявил, что ему необходима отлучиться, барон обратился к Жюпьену с просьбой подкупить хозяйку заведения, чтобы она спрятала их с Жюпьеном, – это дало бы им возможность подсмотреть, как все будет происходить. “Ладно, я все устрою, симпомпончик”, – сказал барону Жюпьен». Но «то ли Жюпьен допустил при переговорах оплошность, то ли тут действовала неудержимая сила, которая заключена в поверяемых тайнах и которая приводит к тому, что тайны никогда не сохраняются, то ли тут сыграла свою роль женская болтливость или страх перед полицией, но только Мореля, конечно, поставили в известность, что какие-то два господина очень дорого заплатили за то, чтобы увидеть его, принца Германтского удалили, и он преобразился в трех женщин, а несчастного Мореля, обомлевшего от ужаса, посадили таким образом, что барону он был виден плохо, а ему, устрашенному, онемевшему, не решавшемуся взять бокал из боязни уронить его на пол, барон был виден весь до последней черточки» [IV:568,571-572].
После возвращения в Париж Рассказчик «часто встречал во дворе де Шарлю и Мореля. Они выходили от герцогини Германтской и шли пить чай к… Жюпьену, самому большому фавориту барона. Наши пути пересекались не каждый день, но ходили они по двору ежедневно» [V:47].
Жюпьен был свидетелем планов женитьбы Мореля на его племяннице, их разрыва, удочерения племянницы бароном де Шарлю, ее свадьбы с юным маркизом де Говожо и последовавшей месяц спустя смерти племянницы. Жюпьен был не только свидетелем почти полного разрыва отношений между Морелем и бароном де Шарлю, но и оказался в курсе того, что у Мореля появился новый любовник – Робер де Сен-Лу, о чем он с искренним возмущением рассказал Рассказчику вскоре после свадьбы Сен-Лу и Жильберты [VI:285-286].
Когда Рассказчик случайно забредает весенним вечером 1916 года в заведение Жюпьена и становится свидетелем мазохистской оргии барона де Шарлю, Жюпьен откровенно и не без доли философствования поясняет ему: «“Не хотелось бы оставлять у вас неприятное впечатление, – сказал он мне, – это заведение приносит мне отнюдь не так много денег, как вы, быть может, думаете, я вынужден держать и порядочных жильцов, правда, с ними одними пришлось бы прогореть. Здесь вам не монастырь кармелиток, здесь добродетель живет за счет порока. Нет, если я и принял это заведение, вернее, если я согласился им управлять, как вы сами заметили, так исключительно только для того, чтобы оказать услугу барону и скрасить его старость… Все это для того, – добавил Жюпьен, – чтобы избавить его от неприятностей, ведь барон, как вы сами понимаете, в сущности, просто большой ребенок. Даже теперь, когда в этом заведении он может найти все, что только пожелает, ему еще нравится искать приключений на свою голову… Впрочем, должен вам признаться, – продолжал Жюпьен, – я не слишком щепетилен в получении такого рода барыша. И даже то, что здесь происходит, не стану скрывать от вас, мне нравится, это вполне в моем вкусе. И кто запретит получать деньги за деятельность, которую не считаешь преступной? Вы гораздо образованнее меня, и вы мне, без сомнения, возразите, что Сократ не считал возможным брать деньги за свои уроки. Но в наше время профессора философии, равно как и врачи, а также художники, драматурги, директора театров придерживаются совсем иного мнения. Не подумайте только, что подобного рода деятельность вынуждает общаться с одним лишь сбродом. Да, конечно, управляющий такого заведения, подобно куртизанке, принимает только мужчин, но это мужчины, примечательные во всех отношениях, которые в обычной ситуации самые тонкие, самые чувствительные, самые изысканные представители своего сословия. Уверяю вас, довольно скоро это заведение превратится в интеллектуальный клуб и агентство новостей”» [VII:146-148].
Размышляя о Жюпьене, Рассказчик отмечает: «…я знал не так уж много людей, а по правде сказать, не знал и вовсе, которые были бы столь же интеллектуально и чувственно одарены, как Жюпьен, ибо этот чудесный “багаж”, составляющий духовную основу его высказываний, был приобретен им не благодаря обучению в колледже или университетскому образованию, которые могли бы сделать из него поистине замечательного человека, в то время, как столько светских молодых людей не извлекли из ученья вовсе никакой пользы. Врожденный здравый смысл, природный вкус в сочетании с беспорядочным, бессистемным, просто чтобы убить время, чтением, воспитали его речь, такую точную и ясную, в которой все совершенство языка раскрывалось и обнаруживало свою красоту. Однако профессия, которой он занимался, могла с полным на то основанием считаться хотя и одной из самых прибыльных, но при этом самой последней из всех профессий» [VII:154-155].
В экранизациях:
Жак Пьейе – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)
Мишель Фо – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)

Жюпьен, Мария-Антуанетта (Jupien, Marie-Antoinette), швея, племянница жилетника Жюпьена (бабушка Марселя в первой книге «Поисков» приняла «малышку» за его дочку во время посещения маркизы де Вильпаризи [I:61]).
Жюпьен лишь в начале повествования шил жилеты, «но потом это занятие стала совершенно невыгодным, как только девчушка, которая, когда была еще маленькая, отлично умела перешивать юбки, уже к тому времени, когда моя бабушка навестила маркизу де Вильпаризи, стала шить на дам, сделалась юбочницей. Начав с “подручной” у портнихи, – “подручной”, занимавшейся то вышивками, то оборками, пришивавшей пуговицы, делавшей “защипы”, прилаживавшей на талии крючки, – она скоро сделалась второй, затем первой помощницей, а затем, найдя себе заказчиц среди дам из высшего общества, начала работать на дому, то есть в нашем дворе, чаще всего – с одной или двумя своими товарками по мастерской, которых взяла к себе в ученицы. С тех пор Жюпьен стал менее полезен дома. Конечно, когда девчушка выросла большая, она все еще часто шила жилеты. Но ей помогали подружки, а больше она ни в ком не нуждалась. Вот почему Жюпьен, ее дядя, выхлопотал себе место» [III:18].
Она произвела «сильное впечатление» на восемнадцатилетнего Шарля Мореля (сын камердинера дедушки Адольфа, посетивший юношу-Рассказчика по просьбе отца). Спустившись в мастерскую и познакомившись с ней с помощью Марселя (и попросив того не раскрывать свое происхождение), Морель заказал у нее жилет. «Девушка продолжала работать вместе с двумя “ученицами”, но мне показалось, что Шарль Морель, в котором она узнала человека “своего круга” (только поэлегантнее и побогаче), произвел на нее не менее сильное впечатление и очень ей понравился» [III:266-267].
О ней Морель как-то обмолвился в Бальбеке своему новому поклоннику, барону де Шарлю: «“Понимаете, – продолжал Морель (ему хотелось распалить барона другим, в меньшей степени компрометирующим его самого способом, хотя на самом деле этот способ был гораздо более безнравственный), – моя мечта – встретить чистую девушку, влюбить ее в себя и лишить невинности”… Знаете, одна малютка очень бы мне для этого дела подошла: это простенькая портниха, ее мастерская – в доме его светлости”. – “Дочь Жюпьена? – вскричал барон... – Ни за что!.. Жюпьен – человек хороший, а малютка – прелестная девушка, обижать их бессовестно”. Поняв, что зашел слишком далеко, Морель умолк, но его отсутствующий взгляд все еще был устремлен к девушке, которую ему захотелось взять в тот день, когда он заказал ей сшить себе жилет и когда я назвал его бесценным, великим артистом. Работящая девушка трудилась без отдыха, а впоследствии я узнал, что, пока скрипач Морель жил в окрестностях Бальбека, она все время думала о том, какое у него красивое лицо, чертам которого в ее глазах придавало благородство то, что Морель явился вместе со мной, – вот почему она приняла его за господина”» [IV:486-487].
По возвращении в Париж де Шарлю с Морелем почти каждый день заходили в мастерскую Жюпьена, и Морель вел себя с его племянницей как со своей предполагаемой невестой [V:47-49]. Барон всячески поддерживал идею их брака. «Среди разных причин, радовавших де Шарлю тем, что молодые люди поженятся, была вот какая: племянница Жюпьена будет представлять собой отчасти дальнейшее развитие личности Мореля и, как следствие, расширение власти барона над ним и сведений о нем» [V:55]. Морель, несмотря на свои прежние настроения, тоже желал этого брака – он «предпочитал, чтобы его содержала племянница Жюпьена, чем де Шарлю; эта комбинация предоставляла ему больше свободы, а также большой выбор среди разных женщин, как среди совсем новеньких мастериц, которых племянница Жюпьена по его приказу заставляла бы развратничать с ним, так и среди богатых дам, у которых он будет выуживать деньги… Жалованья скрипача вместе с пособием де Шарлю на пропитание хватит, тем более что расходы де Шарлю, понятно, уменьшатся после женитьбы Мореля на портнихе. Женитьба стала делом срочным как потому, что Морель полюбил невесту, так и в интересах свободы. Морель попросил руки племянницы Жюпьена, – тот с ней поговорил. Свадьба была действительно необходима. Страсть девушки к скрипачу струилась вокруг нее, как ее волосы, когда она их распускала, как радость, сиявшая в ее широко раскрытых глазах» [V:57-58].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.

Link | Leave a comment |

Comments {0}