Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Categories:

Путеводитель по Прусту: Имена (21)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Начинаем букву «Л»:

де Ламбрезак (de Lambresac), герцогиня; Рассказчик видит ее на званом ужине у принцессы Германтской: «…по временам было видно, как вдруг падучей звездой промелькнет слабая улыбка, которой госпожа де Ламбрезак улыбалась кому-нибудь из знакомых. Но эта улыбка, вместо того, чтобы сложиться во что-то определенное, действенное, в язык безмолвный, но понятный, почти тотчас же растворялась в каком-то неземном восторге, ничего перед собой не видевшем, а в это время ее голова блаженно и благословляюще склонялась, точно голова слегка расслабленного прелата, склоняющаяся над толпой причастников. В г-же де Ламбрезак никакой расслабленности не наблюдалось. Но мне была знакома эта разновидность старомодной учтивости. В Комбре и в Париже все приятельницы моей бабушки имели обыкновение здороваться в обществе, устремляя на знакомых столь серафический взгляд, как будто они встретились с ними в церкви во время возношения даров или на похоронах, когда их приветственный шелест тотчас переходит в молитвенный» [IV:99].

Ларивьер (Larivière) богатые родственники Франсуазы по ее племяннику, погибшему в первой мировой войне, о которых Рассказчик сделал специальное пояснение, что в его книге они – «единственные реально существующие люди»: «В Берри-о-Бак был убит племянник Франсуазы, который являлся также племянником ее родственников-миллионеров, бывших хозяев кафе, давно уже отошедших от дел, после того как им удалось сколотить капитал. Итак, он был убит, этот скромный, не имевший никаких средств владелец небольшого бара, призванный в возрасте двадцати пяти лет, оставивший молодую жену хозяйничать в этом самом баре, куда надеялся вернуться несколько месяцев спустя. Он был убит. А мы стали свидетелями такой истории. Франсуазины родственники-миллионеры, которым эта молодая женщина, вдова их племянника, никем, в общем, не приходилась, приехали из своей деревни, где жили уже десять лет, и, не желая трогать ни единого су, вновь заделались владельцами кафе; каждое утро, в шесть часов, жена миллионера, истинная дама, одетая, как «компаньонка», приходила помочь этой своей родственнице, жене племянника. И в течение целых трех лет мыла стаканы и обслуживала клиентов с раннего утра до половины десятого вечера, без праздников и выходных. В этой книге, где нет ни единого невыдуманного факта, ни единого реального персонажа, где все от первой до последней строчки выдумано мной, волей моей фантазии, к чести своей страны должен сказать, что эти родственники-миллионеры Франсуазы, покинувшие свой дом, чтобы помочь оставшейся без поддержки племяннице, – единственные реально существующие люди. И, будучи уверен, что их скромность не будет задета, по той простой причине, что они никогда не прочтут этой книги, с детской радостью и глубоким волнением, не имея возможности поименовать здесь стольких других, действовавших подобным же образом и благодаря которым Франция выжила, сообщаю здесь их настоящее имя, самое что ни на есть французское: Ларивьер» [VII:162-163].
Реальные Ларивьеры – родственники Селесты Альбаре, о которых она пишет в своей книге «Господин Пруст» (1973).

Легранден (Legrandin), инженер, брат маркизы де Говожо-младшей; знакомый семьи Рассказчика по летнему пребыванию в Комбре (куда из Парижа он приезжал к себе «в субботу вечером, а в понедельник утром уезжал» [I:113]). «Высокий, стройный, с тонким задумчивы лицом, с длинными светлыми усами, с голубыми глазами, выражавшими разочарование, изысканно вежливый, такой интересный собеседник, какого мы отроду не слыхивали, Легранден считался у нас в семье образцом благородства и деликатности, натурой исключительной». Однако достоинства Леграндена оказались сильно преувеличенными, и вскоре мнение о нем изменилось. «Бабушке не нравилось в нем то, что он уж слишком красиво говорил, чересчур книжным языком… Еще ее удивляли пламенные и частые его тирады против аристократии, против светского образа жизни и снобизма… она полагала, что не очень-то красиво со стороны Леграндена, сестра которого была замужем за ниженормандским дворянином, проживавшим близ Бальбека, так яростно нападать на благородное сословие» [I:113-114].
Годы спустя юноша-Рассказчик неожиданно встречает его в салоне маркизы де Вильпаризи: «Вошел назойливый посетитель и с простодушным и восторженным видом направился прямо к маркизе де Вильпаризи; это был Легранден… Я хотел поздороваться с Легранденом, но он всё время старался держаться от меня подальше, по всей вероятности из боязни, как бы до меня не донеслась та лесть, какую он в изысканнейших выражениях по всякому поводу расточал маркизе Вильпаризи». Там же герцогиня Германтская, нелицеприятно высказываясь о его сестре, замечает маркизе: «Так это ее брат? До меня это еще не дошло. Впрочем, тут ничего удивительного нет. Она тоже за всеми увивается и за всеми повторяет, как попугай. Такая же точно подлиза и такая же надоедливая. Теперь это родство не представляет для меня загадки» [III:199,200].



Легранден (справа) и Марсель у маркизы де Вильпаризи
Кадр из фильма 2011 г.

Ко времени второго путешествия в Бальбек Рассказчику «известно, что Легранден, который требовал теперь, чтобы его величали Легран де Мезеглиз, не имел на такой титул никакого права», что было так же известно и проживавшему на побережье графу де Кресси [IV:576]. Через два года Легранден де Мезеглиз превратился в фальшивого графа де Мезеглиза [VI:341].
Когда принцесса Пармская, «взявшая на себя труд подобрать партию для мадмуазель д`Олорон» (племянницы Жюпьена, которую удочерил де Шарлю) [VI:275], и имевшая на примете юного маркиза де Говожо, обговаривала его кандидатуру с бароном, тот, положительно оценивая соответствующие наклонности Леграндена, поддержал выбор принцессы: «Поняв, что речь идет о сыне сестры Леграндена, он сказал: “Послушайте, это было бы отлично! Если он похож на своего дядюшку, то это меня не насторожило бы – я всегда говорил, что из них выходят отличные мужья”. – “Из кого это – из них?” – спросила принцесса. “Мадам! Я бы вам все объяснил, если бы мы с вами виделись чаще. С вами приятно поговорить. Вы так умны!..” – сказал де Шарлю; ему захотелось пооткровенничать, но дальше этого дело не пошло… Принцесса послала за Легранденом. С некоторых пор он изменился внешне, и к лучшему. Некоторые женщины не обращают внимания на свое лицо, следят только за стройностью талии и не выезжают из Мариенбада. Легранден напустил на себя развязность кавалерийского офицера. Де Шарлю толстел и становился все медлительнее, а Легранден становился все более стройным и подвижным – противоположные следствия одной и той же причины. У стремительности Леграндена была еще и причина психологическая. Он имел обыкновение посещать дурные места и не любил, чтобы кто-нибудь видел, как он входит, выходит, – он там исчезал» [VI:275-277].
В финале поисков на приеме у принца Германтского Рассказчик встречает Леграндена: «Если старость некоторых женщин проявилась в том, что они стали подкрашиваться, то, напротив, именно в отсутствии румян выразилась старость у некоторых мужчин, на чьих лицах я ничего особенного не заметил, но которые тем не менее показались мне совсем другими с тех пор, как, потеряв надежду нравиться, они перестали и пытаться делать это. Среди них был Легранден. Исчезновение с его губ и щек розовых красок, которые, по правде сказать, всегда казались мне искусственными, придало его лицу сероватый оттенок, а еще – скульптурную отточенность статуи, черты вырезанного из камня изваяния казались удлиненными и угрюмыми, как у некоторых египетских богов. Хотя, скорее, это был даже не бог, а привидение. Мало того, что он перестал теперь румяниться, он перестал также смеяться, сверкать глазами, поддерживать изысканную беседу» [VII:256-257].
Тогда же, размышляя о переменах во взаимоотношениях окружавших его с молодости людей, Рассказчик отмечает: «Одно обстоятельство поразило меня еще больше, чем все эти физические и социальные перемены, произошедшие с людьми, а именно то, до какой степени изменились их представления друг о друге. Легранден всегда презирал Блока и не снисходил до разговора с ним. Теперь же он сделался с ним чрезвычайно любезен. И произошло это отнюдь не по причине более высокого положения, которое занимал теперь Блок… Нет, дело в том, что люди – люди, какими представляются они нам, – не являются для нашей памяти чем-то раз и навсегда застывшим и однородным, словно художественное полотно. Они изменяются по мере нашей забывчивости. Порой настолько, что мы даже путаем их с другими: “А, Блок, это тот самый, что приезжал в Комбре”, – в действительности же, говоря о Блоке, имели в виду меня… Не говоря уж о таких подстановках, забываются подлости, которые такой-то человек вам причинил, его недостатки, то, что в последний раз при прощании вы не подали друг другу рук, зато помнится, что когда-то давно, гораздо раньше, вам было хорошо вместе. Вот именно к этому “гораздо раньше” и относится поведение Леграндена, его любезность к Блоку: то ли он утратил воспоминания об определенной части прошлого, то ли само это прошлое считал утратившим силу за давностью лет – некая смесь прощения, забвения, равнодушия, что по сути своей тоже является следствием Времени» [VII:298-299].
В экранизациях: Мэтью Мари – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011).

Леония Октав (Léonie Octave), тетя Рассказчика, дочь его двоюродной бабушки, вдова г-на Октава.
Один из самых психологически убедительных прустовских характеров проявляется уже в первых набросках портрета тети Леонии, «после смерти своего мужа, дяди Октава, не пожелавшей расстаться сначала с Комбре, затем – со своим домом в Комбре, затем – со своей комнатой, а потом уже не расстававшейся со своей постелью, к нам не “спускавшейся”, погруженной в неопределенное состояние тоски, физической слабости, недомогания, навязчивых идей и богомольности» [I:93].
«В соседней комнате сама с собой вполголоса беседовала тетя. Она всегда говорила довольно тихо – ей казалось, будто у нее в голове что-то разбилось, что-то болтается и, если она будет говорить громко, сдвинется с места, но даже если она была одна в комнате, она никогда долго не молчала, – она полагала, что говорить полезно для груди, что это препятствует застою крови и помогает от удуший и стеснений; притом, живя в полном бездействии, она придавала малейшим своим ощущениям огромное значение; она сообщала им подвижность, и от этого ей было трудно таить их в себе, – вот почему, за отсутствием собеседника, с которым она могла бы ими делится, она рассказывала о них самой себе в непрерывном монологе, являвшимся для нее единственной формой деятельности» [I:94-95].
«…когда тетя Октав узнала от Евлалии, что Франсуаза, уверенная, что госпожа никуда не выходит, задумала тайком улизнуть, о чем моя тетя не должна была знать, накануне тетя будто бы решила, что завтра она выедет на прогулку. Франсуазе, сначала отнесшейся к этому недоверчиво, она велела заранее приготовить ее вещи, проверить те, что долго находились в шкафах, заказать экипаж, рассчитать весь день по минутам. И только когда Франсуаза, убежденная или, во всяком случае, поколебавшаяся, вынуждена была открыть тете свои карты, тетя при всех отказалась от своего замысла, чтобы отпустить Франсуазу» [V:420-421].
Рассказчик отмечает, что тетю Леонию связывали особо теплые соседские отношения с Шарлем Сваном, владельцем поместья Тансонвиль, близ Комбре: «В былое время она очень любила эту усадьбу, да и потом, когда двери ее дома были закрыты для всех, последний, кого она еще принимала, был Сван. И тем же тоном, каким она приказывала ответить ему, когда он теперь осведомлялся о ее здоровье (из всех нас ему только с ней и хотелось повидаться), что сейчас она устала, но что в следующий раз она его примет, – тем же тоном она сказала в тот вечер: “Да, как-нибудь, в хорошую погоду, я проедусь в экипаже до ворот парка”. Говорила она это искренне. Она с удовольствием еще раз увидела бы Свана и Тансонвиль, но само желание поглощало последние ее силы» [I:197-198].
Когда «она наконец умерла… смерть ее была торжеством как для тех, кто утверждал, что нездоровый образ жизни в конце концов сведет ее в могилу, так и для тех, кто всегда держался мнения, что ее заболевание не воображаемое, а органическое, бесспорное наличие которого теперь, когда она скончалась, не могут не признать даже скептики» [I:208].
Подросток-Марсель оказался одним из основных ее наследников ее имущества. Но наследие тети Леонии Рассказчик обнаруживает и в своем собственном поведении, когда он «пленяет» у себя дома Альбертину: «С течением времени я становился все более похож на всех моих родственников… но – все больше и больше – на тетю Леонию… Елейная тетя Леония, с которой, клянусь, у меня не было решительно ничего общего, – и я, обожавший земные утехи, всем своим видом резко отличавшийся от этой маньячки, у которой никаких утех не было, маньячки, молившейся по целым дням, я, страдавший оттого, что не могу посвятить себя литературе, меж тем как тетя Леония была единственным человеком в нашей семье, который никак не мог понять, что читать – это совсем не то, что «развлекаться», откуда вытекало, что даже на Пасху читать дозволялось только в воскресенье, когда всякое серьезное занятие воспрещалось, с тем чтобы Пасху освящала только молитва. Так вот, хотя я каждый день находил отговорку, ссылаясь на какое-то особенное недомогание, благодаря чему я так часто валялся на кровати дома, все же было на свете существо – не Альбертина, – существо, мною не любимое, но существо, имевшее надо мной гораздо большую власть, чем любимое; существо, переселившееся в меня, деспотичное до того, что заглушало подчас во мне ревнивые подозрения или, во всяком случае, удерживало меня от того, чтобы я ехал проверять, обоснованы они или нет, – этим существом была тетя Леония… Разве я не слушался приказаний тети Леонии, лишь бы остаться наблюдать погоду, но только в комнате и даже в кровати?..» [V:88-89]



Прототип: Элизабет Амио, урожденная Пруст (Elisabeth Amiot, nee Proust, 1828-1886), старшая сестра отца Пруста, вышедшая замуж за Жюля Амио, самого крупного коммерсанта в Иллье.



В Илье-Комбре сохранился дом тети Леонии, расположенный на улице Святого Духа, 4 – Maison de Tante Léonie, https://fr.wikipedia.org/wiki/Maison_de_Tante_L%C3%A9onie ); ныне в нем размещается Музей Марселя Пруста, который проводил в этом доме с братом Робером летние каникулы в 1877-1880 годах.

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Subscribe

  • Ренуар und Вагнер

    Огюст Ренуар. Портрет Рихарда Вагнера. 1882. х., м., 53х46 см, музей Д`Орсе На сайте Д`Орсе об этом портрете сообщается следующее…

  • Бертолуччи против Годара?

    Выбирая вчера между «400 ударами» Трюффо с 14-летним Жаном-Пьером Лео и «Последним танго в Париже», решил пересмотреть фильм Бертолуччи. И, что…

  • Как я провел день

    В 6 утра, как обычно. Кофе, запись в календаре: «10-40 – прививка, сертификат». Утренняя доза компьютера. Копирую, на всякий пожарный, старые посты…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments