Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Categories:

Путеводитель по Прусту: Имена (22)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Завершаем букву «Л»:

Леруа, Бланш (Leroi, Blanche), дочь крупного лесопромышленника, вдова, представительница высшего света, у которой обедает со шведской королевой герцогиня Германтская [III:208]. С точки зрения г-жи Леруа салон маркизы де Вильпаризи был салоном третьесортным, несмотря на то, что стараниями маркиза де Норпуа его посещали видные иностранные и французские государственные деятели. «Г-жа Леруа, может быть, тоже была знакома с этими европейскими знаменитостями. Но будучи женщиной очаровательной, боявшейся, как бы ее не приняли за синий чулок, она избегала говорить о восточном вопросе с премьер-министрами и о любви с романистами и философами… Когда у нее собирались светила литературы и политики, она довольствовалась, как и герцогиня Германтская, тем, что усаживала их играть в покер. Да они и сами часто предпочитали покер серьезным разговорам на общие темы, на которые их заставляла беседовать маркиза де Вильпаризи. Но этим разговорам, быть может неуместным в светском обществе, мы обязаны прекрасным местам в “Воспоминаниях” маркизы де Вильпаризи… Помимо всего прочего, только такие салоны, какой был у маркизы де Вильпаризи, могут быть увековечены, потому что госпожи Леруа не умеют писать, а если б и умели, у них не нашлось бы времени. Пусть госпожи Леруа презирают маркиз де Вильпаризи за их склонность к литературе, – презрение госпож Леруа в сильнейшей степени способствует развитию этих склонностей маркиз де Вильпаризи, потому что благодаря такому презрению у синих чулок появляется досуг для занятий литературой» [III:192-193].
Когда маркиза Вильпаризи напомнила своей племяннице Ориане ее удачное сравнение г-жи Леруа с лягушкой, герцогиня Германтская добавила о располневшей Бланш Леруа: «теперь эта лягушка, которой удалось сравняться с волом. Впрочем, это не совсем верно, потому то большой у нее только живот, – вернее, это лягушка в интересном положении» [III:208]. А прежде Ориана де Лом высоко ценила ее общество – после посещения одного весьма аристократического дома, «заехав затем к г-же Леруа, она объявила Свану и маркизу Моденскому: “Наконец-то я в своем кругу. Я только что от графини Х***, и там только три лица показались мне знакомыми”» [VI:339].

де Летурвиль (de Létourville), герцогиня, давняя знакомая барона де Шарлю. В финале «Поисков» недавно вернувшийся в Париж Рассказчик едет на прием к принцессе Германтской и по дороге встречает де Шарлю, а чуть позже и герцогиню: «Герцогиня де Летурвиль, которая не собиралась присутствовать на приеме у принцессы Германтской, поскольку еще совсем недавно тяжело болела, как раз в эту самую минуту прошла мимо нас и, заметив барона, о недавнем ударе которого осведомлена не была, остановилась его поприветствовать. Но собственная болезнь, недавно лишь ее отпустившая, не позволяла ей должным образом воспринимать чужие недуги, они вызывали у нее досаду и были поводом для проявлений черной меланхолии, за которой, впрочем, скрывалась непритворная жалость. Услышав, с каким трудом, а порой и неправильно барон произносит некоторые слова, увидев, как неловко действует он рукой, она бросила взгляд сначала на Жюпьена, затем на меня, ища объяснений столь странному феномену. Поскольку мы не сказали ей ничего, ее долгий взгляд, полный не только грусти, но и укора, обратился непосредственно на самого господина де Шарлюса*. Казалось, она упрекала его в том, что он вел себя с ней необычным образом, не так, как она привыкла, как если бы он вышел из дома без галстука или без ботинок. При очередной оговорке, совершенной бароном, ее страдание и негодование возросли в равной степени, и она сказала ему: “Паламед!” – тоном вопросительным и в то же время раздраженным, какой бывает свойствен слишком нервным людям, не терпящим ни минуты ожидания, а если их приглашают войти тотчас же, но при этом объясняют, что должны закончить туалет, они говорят вам с горечью, не извиняясь, но обвиняя: “Так я вас беспокою!”, как если бы это было преступлением именно со стороны того, кого беспокоят. В конце концов она распрощалась с нами с видом глубоко удрученным, сказав напоследок барону: “Вам лучше было бы вернуться”» [VII:180-181].

де Летурвиль, юный младший лейтенант, родственник герцогини де Летурвиль, с которым Рассказчик встречается на приеме у принцессы Германтской и записка которого заставляет Рассказчика осознавать свой пожилой возраст: «Минуту спустя мне передали записку. Дело в том, что, едва лишь войдя в дом, я встретил молодого Летурвиля, не знаю точно, в каком именно родстве состоял он с герцогиней, но я был с ним немного знаком. Он только что покинул Сен-Сир, и, подумав, что этот человек мог бы стать для меня хорошим товарищем, каким был Сен-Лу, и просветить меня в военных вопросах, поведать армейские новости, я сказал ему, что в скором времени непременно разыщу его и что мы могли бы встретиться и поужинать вместе, за что он горячо поблагодарил меня. Но я слишком долго предавался мечтаниям в библиотеке, и Летурвиль просил передать мне записку, в которой говорилось, что, к сожалению, он не может больше меня ждать и оставляет свой адрес. Письмо этого, как я надеялся, товарища, заканчивалось так: “С уважением, ваш молодой друг Летурвиль”. “Молодой друг”! Так я сам когда-то подписывал письма, обращенные к людям, на тридцать лет меня старше…» [VII:249].




Лифтер (рис. Дэвида Ричардсона – http://proust-personnages.fr/?page_id=6183 )

Лифтер из Гранд-отеля в Бальбеке; с ним сталкивается юноша-Рассказчик, впервые приехавший в Бальбек, при заселении в отель: «какой-то незнакомый человек, которого называли “лифтер” и который помещался на самом верху отеля, на высоте купола нормандской церкви, точно фотограф в стеклянном ателье или органист в будочке, начал спускаться ко мне с проворством резвящейся пленницы – ручной белки. Потом, снова заскользив мимо загородки, он повлек меня с собой к своду коммерческого нефа… чтобы разогнать смертельную тоску, которую на меня нагнал бесконечный подъем, безмолвное движение сквозь таинственность непоэтичного полумрака, освещенного лишь вертикальным рядом окошечек ватерклозетов на каждом этаже, я заговорил с юным органистом, виновником моего путешествия и моим товарищем по плену, продолжавшим управлять регистрами и трубами своего инструмента. Я извинился перед ним за то, что занимаю много места, что доставил ему столько хлопот, спросил, не мешаю ли я ему, и, чтобы польстить виртуозу, не ограничился проявление интереса к его искусству – я признался, что оно мне очень нравится. Но он ничего мне не ответил – то ли потому, что был удивлен, то ли потому что был очень занят своим делом, соблюдал этикет, плохо меня слышал, смотрел на свое занятие как на священнодействие, боялся аварии, был тугодумом или исполнял распоряжение директора» [II:262-263].
В середине сезона лифтер «сговорился о переходе в более теплую часть побережья, и ему хотелось, чтобы мы все разъехались как можно скорей, чтобы наш отель закрылся и чтобы у него благодаря этому выкроилось несколько свободных дней перед “возвращением” на “новое” место. Кстати сказать, “возвратиться” на “новое” место в устах лифтера не было бессмыслицей – вместо “поступить” он обычно говорил “возвратиться”. Меня только удивило, что лифтер унизился до употребления слова “место”, ибо он принадлежал к той части современного пролетариата, которая стремится вытравить из своего языка следы рабства. Но он тут же сообщил мне, что в новых “условиях”, в которые ему предстоит “возвратиться”, “мундир” у него будет красивее и больше “оклад” – слова “ливрея” и “жалованье” казались ему устарелыми и роняющими человеческое достоинство. Но в противовес языку пролетариев, язык “хозяев” упорно держится за представления о неравенстве, и из-за этой нелепости я плохо понимал лифтера. Меня, например, интересовало одно: у себя ли в номере бабушка? Так вот, предупреждая мои расспросы, лифтер говорил мне: “Эта дама только что от вас вышла”. Меня это всякий раз сбивало с толку – я думал, что он имеет в виду мою бабушку. “Нет, другая дама, – кажется, это ваша служащая”. На старом языке буржуазии, который давно пора вывести из употребления, кухарку нельзя назвать служащей, и я на секунду призадумывался: “Он что-то путает – у нас нет ни завода, ни служащих”. И вдруг я вспоминал, что наименование “служащий” – это все равно что ношение усов для официантов в кафе: оно отчасти льстит самолюбию прислуги, и догадывался, что дама, вышедшая из нашего номера, – это Франсуаза» [II:407-408].
«Лифтер был скорее небольшого роста, неуклюж, неказист. Но когда при нем заговаривали о каком-нибудь высоком, стройном, изящном молодом человеке, он всякий раз вставлял: “А, я его знаю, мы с ним одного роста”» [IV:229]. Во время своего второго пребывания в Бальбеке Рассказчик пользовался услугами лифтера в качестве посыльного. «Войдя ко мне в номер, он не затворял за собой дверь, хотя он “гнул спину” добросовестно; работа у него была тяжелая, с пяти часов утра он уже принимался за тщательную уборку, а вот заставить себя затворить дверь ему было трудно, и, только когда ему указывали, что дверь не затворена, он возвращался и, делая над собой огромное усилие, слегка толкал ее. С присущей ему демократической гордостью, не проявляющейся в деятельности многих представителей свободных профессий, – у адвокатов, писателей, врачей, – называющих своим “собратом” только адвоката, писателя и врача, он правильно употреблял выражение, которым пользуются в замкнутой среде, – например, в среде академиков – по отношению к посыльному, всего лишь раз в три дня исполнявшему обязанности лифтера: “Я попрошу меня заменить моего коллегу”. Гордость не мешала ему для повышения, как он говорил, “оклада жалованья” брать за труды – этим он заслужил ненависть Франсуазы: “С первого взгляда – ну чисто ангел, а в иной день – ни дать ни взять тюремная крыса. Все они так в руку и смотрят”» [IV:227].
«Некоторые привычки лифтера очень меня раздражали; о чем бы я ему не толковал, он перебивал меня, употребляя выражение вроде “Ну еще бы!” или “Еще бы!”, которые можно было понять так, что это, мол, всем давно известно или что он первый это открыл и обратил на это мое внимание. “Ну еще бы!” или “Еще бы!”, произносимые чрезвычайно энергично, каждые две минуты срывались у него с языка в связи с тем, что ему никогда бы не пришло в голову, и это так бесило меня, что я тут же начинал доказывать нечто прямо противоположное, только чтобы посадить его в лужу. Однако, выслушав и это мое суждение, хоття его никак нельзя было увязать с предыдущим, он по-прежнему отвечал: “Ну еще бы!”, “Еще бы!” – как будто эти его восклицания служили ответом на всё» [IV:228].
Как-то раз, поднимаясь в лифте с Альбертиной, Рассказчик обратил внимание, что на лице лифтера, «вместо обычной благорасположенности и радости от сознания, что он поднимает меня на лифте, читались какая-то необыкновенная подавленность и тревога… мучительное беспокойство лифтера все росло. Раз он не выражал мне своей преданности обычными улыбочками, значит, с ним стряслась беда. Быть может, он получил “отставку”. Я дал себе слово, если это действительно произошло, добиться его восстановления, поскольку директор обещал мне исполнять все мои пожелания, касающиеся персонала: “Вы можете требовать чего угодно – я заранее все ректифицирую”. Но, выйдя из лифта, я сейчас же сообразил, почему лифтер был так взволнован и так растерян. При Альбертине я, сверх обыкновения, не дал ему сто су. И этот болван, не поняв, что я просто не хочу выставлять напоказ свою щедрость, впал в уныние, вообразив, что все кончено, что я ему больше никогда ничего не дам. Он решил, что я “захудал” (как выразился бы герцог Германтский), но это предположение не вызвало у него ни малейшей жалости ко мне – это было для него страшное разочарование чисто эгоистического характера» [IV:267-269].

дю Ло д`Алеман (du Lau d'Allemans), маркиз, близкий друг Свана до его брака. После смерти отца Жильберта Сван (ставшая уже мадмуазель де Форшвиль), будучи в гостях у герцога и герцогини Германтских, спросила у герцогини, не знакома ли она с маркизом дю Ло. «…получив ответ, что он серьезно болен и не выходит, Жильберта спросила, каков он собой, потому что, – прибавила она, слегка покраснев, – она о нем много слышала. (Маркиз дю Ло был одним из самых близких друзей Свана до его женитьбы, и, может быть, даже Жильберта мельком видела маркиза, но в ту пору, когда это общество ее не интересовало.) “Мне могут дать о нем представление граф Де Бреоте или принц Агригентский?” – спросила она. “Ни малейшего! – воскликнула герцогиня Германтская. Она остро чувствовала провинциальные оттенки и набрасывала строгие, но окрашенные ее золотистым, рокочущим голосом портреты под нежным цветеньем ее фиолетовых глаз. – Ни малейшего. Дю Ло – перигорский дворянин, очаровательный, с прекрасными манерами и провинциальной бесцеремонностью. Когда у Германтов принимали короля английского, с которым дю Ло был очень дружен [с ним был дружен и Сван – в те времена, когда король был еще принцем Уэльским], то после охоты устроили закуску – это был тот час, когда дю Ло имел обыкновение снимать башмаки и надевать грубые шерстяные носки. Присутствие короля Эдуарда и всех великих герцогов ничуть его не смутило: он спустился в большую гостиную Германтов в шерстяных носках. Он полагал, что ему, маркизу дю Ло д'Аллеман, нечего церемониться с королем английским. Его да еще этого прелестного Квазимодо де Брейтеля – вот кого я больше всех любила. Они были близкими друзьями… (она хотела сказать: «вашего отца», но запнулась). У них нет ничего общего ни с Гри-Гри, ни с Бреоте. Дю Ло – это настоящий перигорский крупный помещик. Меме [де Шарлю] часто приводит цитату из Сен-Симона о маркизе д'Аллеман – это прямо о Бреоте”. Я привел первые слова Сен-Симона о маркизе д'Аллеман: “Маркиз д'Аллеман среди перигорской знати выделялся своею изысканностью, ученостью, заслуг у него было больше, чем у кого-либо, все соседи считали его главным судьей и всегда обращались к нему, ценя его честность, способности, обходительность, и, как деревенский петух…” – “Да, это в нем есть, – сказала герцогиня Германтская. – К тому же, дю Ло всегда был красен, как петух”. – “Да, я помню, при мне цитировали этот портрет из Сен-Симона”, – сказала Жильберта, утаив, что цитировал ее отец – большой поклонник Сен-Симона» [VI:220-221].
При этом у Жильберты была возможность знать, как выглядит маркиз дю Ло, который посещал салон г-жи Сван в не столь отдаленные времена, а в годы дела Дрейфуа, – о чем упоминается в четвертой книге «Поисков» [IV:175].
Маркиза дю Ло герцогиня Германтская вспоминала и в пятой книге – в беседе с Марселем: «Рассказывая о маркизе дю Ло (его печальный конец известен: его, глухого, перенесли к слепой г-же…), герцогиня обращалась к менее трагическим его временам: после охоты в Германте он пил чай вместе с королем английским; он нарочно надевал туфли без каблуков и был все-таки не ниже короля, но, по общему мнению, нимало этим не стеснялся. Герцогиня картинно рассказывала, что ей прикрепляли мушкетерский плюмаж, какие носили чем-либо прославившиеся дворяне из Перигора» [V:39].

Люксембургская, принцесса (de Luxembourg). Юноша-Рассказчик и его бабушка встречают ее во время своего пребывания в Бальбеке: «Последнее время часто проезжала по улицам в роскошном экипаже высокая, рыжеволосая, красивая, с довольно крупным носом, принцесса Люксембургская, ненадолго приехавшая на курорт. Как-то ее коляска остановилась около отеля, лакей прошел к директору с корзинкой чудных фруктов (где, как и в заливе, были представлены разные времена года) и с визитной карточкой: “Принцесса Люксембургская”, на которой было написано несколько слов карандашом… на другой день вечером маркиза де Вильпаризи прислала нам свежую золотистую гроздь винограда, прислала слив и груш, и мы их сразу узнали, хотя сливы, как море в обеденный час, полиловели, а в ультрамарине груш проступали очертания розовых облачков. По утрам на пляже устраивались симфонические концерты, и несколько дней спустя мы по окончании концерта встретились с маркизой де Вильпаризи… мы остановились на набережной… и тут я издали увидел шедшую в нашу сторону принцессу Люксембургскую, слегка опиравшуюся на зонтик, отчего большое, прекрасное ее тело приобретало легкий наклон, что заставляло его вычерчивать тот арабеск, который так дорог сердцу женщин, блиставших красотой при империи, опускавших плечи, выпрямлявших спину, поджимавших бедра, вытягивавших ногу для того, чтобы их тело, подобно платку, чуть колыхалось вокруг незримого наклонного стержня, на котором оно держалось. Принцесса каждое утро гуляла по пляжу, когда почти все уже шли после купанья завтракать, – она завтракала в половине второго и возвращалась в свою виллу по уже давно покинутой купальщиками безлюдной и раскаленной от солнца набережной. Маркиза де Вильпаризи представила ей бабушку, хотела представить и меня, но забыла мою фамилию и обратилась с этим вопросом ко мне. А может быть, она и не знала, во всяком случае, давным-давно забыла, за кого бабушка выдала свою дочь. По-видимому, моя фамилия произвела на маркизу де Вильпаризи сильное впечатление [она ей хорошо известна из общения с маркизом де Норпуа]. Принцесса Люксембургская поздоровалась с нами, а затем, разговаривая с маркизой, время от времени оборачивалась и задерживала на мне и на бабушке тот ласковый взгляд, что содержит в себе зародыш поцелуя, прибавляемого к улыбке, предназначенной ребенку, сидящему на руках у кормилицы. Она старалась не показать, что вращается в высших сферах, но, вне всякого сомнения, неверно определила расстояние, так как вследствие неправильного расчета взгляд ее стал необыкновенно добрым, и я с минуты на минуту ждал, что она потреплет нас, словно милых зверей в Зоологическом саду, тянувших к ней свои морды через решетку» [II:298-299]. «Это было первое “высочество”, встретившееся на моем пути, первое, ибо принцесса Матильда держала себя так, что ее нельзя было отнести к “высочествам”» [II:300].
Общаясь с Рассказчиком в Бальбеке, юный маркиз де Сен-Лу, характеризует принцессу в свойственной ему решительной манере: «Набитая дура, как и все ей подобные… В довершение всего она мне дальняя родня» [II:387].

Люксембургская, Элиана де Монморанси (Luxembourg-Montmorency), герцогиня, она же герцогиня де Монморанси.
Когда-то герцогиня де Монморанси путешествовала по Италии с Шарлем Сваном – об этом ему напоминает герцогиня Германтская: «А вот герцогине де Монморанси повезло. Вы были с ней и в Венеции и в Виченце. Она рассказывала, что с вами видишь то, чего без вас не увидишь, то, о чем никто никогда не говорил, что вы ей открыли нечто совершенно новое даже в том, что как будто бы всем известно, что благодаря вам она оценила такие детали, мимо которых двадцать раз проходила, не замечая. Нет, вы безусловно относитесь к ней лучше, чем к нам» [III:604].
Рассказчик любил бывать у герцогини де Монморанси, которая жила «в Сен-Жерменском предместье; жилище ее состояло из нескольких домиков, отделенных садиками. Статуэтка под аркой – будто бы работы Фальконе – изображала родник, из которого действительно все время текла водичка. Сидевшая чуть дальше консьержка, у которой глаза всегда были красные – то ли от горя, то ли от неврастении, то ли от мигрени, то ли от насморка, – не отвечала ни на один ваш вопрос, делала неопределенное движение, означавшее, что герцогиня дома, а в это время с ее ресниц в сосуд с незабудками падало несколько капелек. Мне было приятно смотреть на статуэтку, потому что она напоминала мне маленького гипсового садовника в одном из комбрейских садов, но неизмеримо отраднее мне было смотреть на большую лестницу, сырую и гулкую, рождавшую множество отголосков, подобно лестницам в старых банях, на прихожую, где стояли вазы, в которых было полно цинерарий – синих на синем, а главная прелесть все-таки была для меня в звоне колокольчика, точь-в-точь таком же, как звон колокольчика в комнате Евлалии. Этот звон приводил меня в неописуемый восторг, но говорить о своих впечатлениях герцогине де Монморанси я считал неучтивым, и, таким образом, она видела, что я все время чем-то восхищен, но чем именно – об этом она не догадывалась» [IV:181]. В то лето, когда Рассказчик вторично посещал Бальбек, в этих же местах отдыхал барон де Шарлю «у своей родственницы, герцогини Люксембургской» [IV:246].
На музыкальном вечере, устроенном бароном у Вердюренов, беседуя с г-жой де Мортемар, он отзывается о герцогине в ироническом ключе: «“Кузен! Вы были вчера у Элианы де Монморанси?” – спросила г-жа де Мортемар – ей хотелось поговорить с бароном. “Нет уж! Я люблю Элиану, но отказываюсь понимать, в чем смысл ее приглашений. Впрочем, я человек замкнутый… Недели две назад я имел удовольствие получить карточку от милейшей Элианы. Под небесспорным именем Монморанси было любезное приглашение: «Кузен! Доставьте мне удовольствие – подумайте обо мне в следующую пятницу, в половине десятого». Под этим стояли два менее изящных слова: «Чешский квартет». Сначала мне показалось, будто слова неразборчиво написаны, во всяком случае, что они не имеют отношения к предыдущей фразе, на месте которой, только на обороте, любитель эпистолярного жанра начал другое письмо, начинавшееся словами: «Дорогой друг», но продолжения не последовало, а другого листочка не взяли – то ли по рассеянности, то ли из экономии. Я очень любил Элиану, и я на нее не сержусь, я ограничился тем, что не придал значения странным, не на месте поставленным словам: «Чешский квартет», а так как я люблю порядок у себя в комнате, то просьбу подумать о г-же де Монморанси в пятницу, в половине десятого, положил сверху на каминную полочку. Хотя я слыву за человека послушного, исполнительного и мягкого… я опоздал на несколько минут (мне нужно было время, чтобы переменить дневной костюм на вечерний) без особых угрызений совести – я подумал, что половина десятого указана по ошибке вместо десяти. А как только пробило десять, я, в прекрасном халате, в домашних туфлях, сел у камина и начал думать об Элиане, как она меня об этом просила, с настойчивостью, которая уменьшилась лишь в половине одиннадцатого. Теперь скажите, пожалуйста, в точности ли я исполнил ее смелую просьбу. Я полагаю, что она останется довольна”. Госпожа де Мортемар закатилась хохотом; вместе со всеми смеялся и де Шарлю» [V:316-317].

Люксебмбургский (de Luxembourg), наследный принц, бывший граф Нассау (Nassau), племянник принцессы Люксембургской [III:330]. Юноша-Рассказчик познакомился с ним в Бальбеке, когда тот приезжал к своей тетке. «Несколько месяцев спустя он женился на очаровательной дочери другой принцессы Люксембургской, сказочно богатой, так как она была единственной дочерью принца, у которого было огромное мукомольное дело. После этого великий князь Люксембургский, у которого детей не было и который обожал своего племянника Нассау, получив одобрение палаты депутатов, объявил его наследным принцем… Я еще в Бальбеке был о графе Нассау того мнения, что это один из самых замечательных молодых людей, каких мне довелось встречать… Я был очень тронут его письмами, которые он присылал мне одно за другим во время болезни бабушки, и даже мама, умилившись, с грустью повторяла любимое выражение своей матери: “Сама Севинье лучше бы не написала”» [III:330-331]. На ужине у герцогини Германтском было сказано много язвительного (в том числе и хозяйкой приема) о якобы высокомерности и чванливости принца, но это не изменило о нем мнения Рассказчика: «Рассказ герцогини всех насмешил, как смешили и другие рассказы о принце в том же духе, то есть, по глубокому моему убеждению, враки, потому что такого интеллигентного, такого великодушного, такого чуткого, скажу попросту: такого чудного человека, как Люксембург-Нассау, я не встречал» [III:546].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Путеводитель по Прусту (имена)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments