Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Category:

Путеводитель по Прусту: Имена (23)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Начинаем букву «М»:

Маргарита (Marguerite), дочь Франсуазы (кухарки и служанки тети Леонии, а затем и семьи Рассказчика). Ко времени, когда семья Рассказчика переехала жить во флигель особняка Германтов, дочь Франсуазы уже живет в Париже [III:144], и ее язык стал отличаться от языка Франсуазы: «…дочь Франсуазы, считавшая себя женщиной современной, чуждавшаяся пережитков старины, говорила на парижском жаргоне и не упускала случая ввернуть каламбур. Если Франсуаза говорила ей, что я был в гостях у принцессы, то она добавляла: “А! Наверно, у принцессы на горошине”. Когда речь заходила о нашем привратнике, она считала нужным вставить: “Ваш привратник любит приврать”. Это было не очень остроумно. Но особенно неприятно меня покоробило, когда она в связи с опозданием Альбертины сказала мне в утешение: “Не дождаться вам ее до скончания века. Не придет она. Ох уж эти нынешние сударки!”» [IV:154].
«Под влиянием дочери язык Франсуазы начал понемногу изменяться. Так теряют чистоту все языки от присоединения новых речений. В этом упадке языка я считал Франсуазу, которую знал в лучшие ее времена, косвенно ответственной. Дочь Франсуазы никогда не опустила бы до низшего слоя классический язык матери, если б удовольствовалась разговором с ней на местном наречии. Обе не были бы лишены этого удовольствия и при мне: когда им хотелось посекретничать, что им стоило, вместо того чтобы запираться в кухне, воздвигнуть посреди моей комнаты более надежную защиту, чем наглухо запертая дверь, а именно – начать говорить на местном наречии? Впрочем, я предполагаю, что мать с дочкой не всегда ладили между собой, если судить по тому, как часто они употребляли единственное выражение, которое я мог понять: “Чтоб тебя!” (Но, может быть, оно относилось ко мне.)» [V:179-180].

де Марсант, Мари-Энар (Marie-Aymard de Marsantes), графиня [II:104], виконтесса [III:249], вдова графа де Марсанта, мать Робера де Сен-Лу, родная сестра Базена, герцога Германтского.
Когда после женитьбы Шарля Свана на Одетте, его «сказочно богатая» тетя Леди Израэльс, «употребила свое большое влияние, на то, чтобы никто из ее знакомых не принимал Одетту», только одна знакомая «не послушалась леди Израэльс, но – втайне от нее. Это была графиня де Марсант. И вот надо же было случиться такому несчастью, чтобы, когда Одетта отправилась с визитом к графине де Марсант, почти следом за ней явилась леди Израэльс. Графиня де Марсант сидела как на иголках. Эта низкая душонка, полагавшая, что она все может себе позволить, ни разу не обратилась к Одетте, так что у той пропала охота продолжать дальше свое вторжение в свет» [II:104].
«Это была знатная дама. Вследствие атавизма ее душа была наполнена суетностью придворной жизни со всем, что в ней есть неглубокого и строго определенного. Виконтесса де Марсант недолго оплакивала своих родителей, но она низа что на свете не надела бы яркого платья, пока не прошло месяца после кончины какого-нибудь ее родственника. Она была со мной в высшей степени любезна, потому что я был другом Робера и потому что я не принадлежал к его кругу. Приветливость сочеталась у нее притворной робостью, по временам она удерживала свой взгляд, голос, мысль – так женщины подбирают бесцеремонную юбку, чтобы не занимать много места, чтобы держаться прямо, не теряя гибкости, как того требует благовоспитанность» [III:250-251]
«В деревне виконтессу де Марсант обожали за добро, которое она делала, а главное, вот за что: в жилах у нее текла чистая кровь доблестнейших родов Франции, сливавшаяся на протяжении столетий, и благодаря этому казалось, что она не “ломается”, как любит выражаться простой народ. Ей было не противно поцеловать бедную, горемычную женщину, она звала ее к себе в замок и приказывала наложить ей воз дров. О виконтессе говорили, что она истинная христианка… Быть знатной дамой – значит играть знатную даму, то есть отчасти играть в простоту. Эта игра стоит безумно дорого, тем более, что простота восхищает, только если другие знают, что вы могли бы и не быть просты, то есть если вы очень богаты» [III:252].
Рассказчик отмечает богатый словарь ее языка, превосходящий словарь герцогини Германтской [III:501].
В экранизациях: Жоржетта Бастьен-Вона – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)

Матильда Бонапарт, принцесса, племянница Наполеона I, дочь его брата Жерома; хозяйка популярного при Наполеоне III салона.
Реальное историческое лицо, введенное Прустом в условный сюжет повествования: во время прогулки после посещения подростком-Рассказчиком с его подружкой Жильбертой Сван и ее родителями Зоологического сада происходит их случайная встреча с принцессой Матильдой. «В тот день, когда мы ходили смотреть на сингалезцев, на возвратном пути нам встретилась пожилая, но все еще красивая дама в темном манто, в шляпке, подвязанной на шее ленточками, сопровождаемая двумя другими дамами, как бы составлявшими ее свиту. “Вот с кем вам будет интересно познакомиться!” – сказал мне Сван. Пожилая дама была уже в трех шагах от нас и обворожительно-ласково улыбнулась. Сван снял шляпу, г-жа Сван присела в реверансе и хотела было поцеловать руку даме, точно сошедшей с портрета Винтергальтера, но та подняла ее и поцеловала. “Да наденьте же шляпу!” – сказала она Свану грубым голосом и, на правах близкой знакомой, слегка ворчливо. “Позвольте вас представить ее высочеству”, – обратилась ко мне г-жа Сван. Затем Сван отвел меня в сторону, а в это время г-жа Сван говорила с ее высочеством о погоде и о новых животных в Зоологическом саду. “Вы знаете, – сказал Сван, – принцесса Матильда – приятельница Флобера, Сент-Бёва, Дюма. Вы только подумайте: она – племянница Наполеона Первого! Ее руки просили Наполеон Третий и русский император. Разве это не интересно? Поговорите с ней. Одно плохо: простоишь тут из-за нее целый час”… Я шепотом попросил Свана узнать у нее, была ли она знакома с Мюссе. “Очень мало, мсье, – сказала она с таким видом, будто вопрос Свана рассердил ее, и, уж конечно, она назвала его «мсье» в насмешку: ведь они же были близкие друзья. – Один раз он у меня обедал. Я позвала его к семи часам. В половине восьмого мы сели за стол без него. В восемь он явился, поздоровался со мной, уселся, не проронив ни единого звука, а после обеда ушел, так что я его голоса не слыхала. Он был мертвецки пьян. После этого у меня отпала охота продолжать знакомство”» [II:129-130]. Двумя годами позже юноша-Рассказчик, описывая свою встречу с принцессой Люксембургской, отмечает: «Это было первое “высочество”, встретившееся на моем пути, первое, ибо принцесса Матильда держала себя так, что ее нельзя было отнести к “высочествам”» [II:300].

Мать Рассказчика, дочь его бабушки Батильды; вышла замуж за отца Рассказчика приблизительно за год до романа Свана и Одетты (дед Рассказчика пригласил Свана на свадьбу своей дочери [I:383]).
Приятельские отношения родных Рассказчика с комбрейским соседом Шарлем Сваном были омрачены его женитьбой на Одетте (которую те не приняли), хотя и не окончательно разорваны; оттого в последующие годы у матери рассказчика, «когда она говорила о Сване, неизменно появлялось такое выражение, точно она боялась, что если она признает, что мы со Сваном не в ладах, то кто-нибудь вызовется помирить нас, а ей бы этого не хотелось, так как она не желает знать г-жу Сван» [I:500-501].
Помогая мужу принимать у себя дома влиятельного дипломата, бывшего посла, она «находила маркиза де Норпуа отчасти “старозаветным”, и когда эта старозаветность проявлялась в его манерах, то это ей даже нравилось, а вот старозаветность не мыслей, – мысли у маркиза де Норпуа были вполне современные, – но выражений не доставляла ей особого удовольствия. Однако она чувствовала, что восхищение дипломатом – это тонкая лесть ее мужу, к которому он особенно благоволит. Она полагала, что, укрепляя в моем отце хорошее мнение о маркизе де Норпуа и благодаря этому поднимая его в собственных глазах, она исполняла свой долг – делать жизнь приятней для своего мужа, так же, как она исполняла свой долг, следя за тем, чтобы у нас в доме вкусно готовили и чтобы прислуга ходила по струнке. И так как она была неспособна лгать моему отцу, то, чтобы искренне хвалить посла, она убеждала себя, что очарована им» [II:14].
Описывая свое первое путешествие в Бальбек, юноша-Рассказчик фиксирует то неизбежное, к чему привело его взросление: «Впервые я почувствовал, что моя мать может жить без меня, не для меня, не такой жизнью, как я. Она оставалась с моим отцом, которому, как ей, наверно, казалось, моя болезненность, моя нервозность несколько усложняют и омрачают жизнь. Разлуку с матерью я переживал особенно тяжело потому, что, по моим представлениям, она оказалась для матери последним звеном в цепи разочарований, которые я ей доставлял, которые она от меня скрывала и благодаря которым в конце концов уяснила себе всю трудность совместного летнего отдыха; а быть может, это был еще и первый опыт жизни, с которой ей надлежало примириться в дальнейшем, так как и для моего отца, и для нее дело шло к старости, – начало той жизни, когда я реже буду видеть ее, когда она будет для меня уже не такой близкой, – а это мне и в кошмарном сне не могло присниться, – женщиной, которая возвращается домой одна, возвращается туда, где я теперь не живу, и спрашивает у швейцара, нет ли от меня писем» [II:244-245].
Во второй поездке в Бальбек, через год с лишним после смерти бабушки, Рассказчика сопровождает мать; она приезжает несколькими днями позже его: «На другой день должна была приехать моя мать. Я думал, что теперь я до известной степени заслужил право на то, чтобы она была со мной, что теперь она станет мне понятней, оттого что чуждая, унизительная для меня жизнь сменилась наплывом мучительных воспоминаний, терновый венец которых, облегая и мою и ее душу, облагораживал их. Так мне представлялось; на самом деле до настоящего горя, каким было горе моей матери, – горя, которое надолго, а в иных случаях и навсегда буквально вырывает вас из жизни, как только вы потеряли любимого человека, – очень далеко скоротечному горю, которым все-таки потом оказалось мое, – горю запоздалому и скоропереходящему… хотя мои страдания по сравнению со страданиями моей матери были ничтожны, а все же они открыли мне глаза, – я с ужасом представил себе, как она скорбит. В первый раз я уяснил себе, что этот остановившийся, не затуманенный слезой взгляд (именно из-за этого взгляда Франсуаза не очень жалела ее), появившийся у нее после кончины бабушки, приковывала к себе недоступная разуму пропасть между воспоминаниями и небытием. И хотя на ней была все та же черная вуаль, – она только приоделась по случаю приезда в новые края – здесь меня еще сильнее поразила происшедшая в ней перемена. Мало того, что она утратила жизнерадостность, – усохнув, превратившись в окаменевший образ мольбы, она словно боялась слишком резким движением, слишком громким звуком голоса оскорбить страдание, ни на миг не разлучавшееся с ней. Но вот что особенно поразило меня: когда она в пальто с крепом, вошла в мой номер, мне почудилось, – в Париже она на меня такого впечатления не производила, – что передо мною не мать, а бабушка. Как у королей и герцогов после смерти главы семьи его титул переходит к сыну… так часто по праву наследования иного порядка, имеющему более глубокое основание, мертвый хватает живого, и живой становится его преемником, похожим на него, продолжателем его прерванной жизни… возведя в культ печаль об усопших, мы поклоняемся всему, что они любили. Мать не могла расстаться не только с бабушкиной сумочкой, превратившейся для нее в более драгоценную вещь, чем если бы она была украшена сапфирами и брильянтами, с ее муфтой, со всей одеждой, еще резче подчеркивавшей их внешнее сходство, но даже с томиками писем г-жи де Севинье, которые бабушка всюду брала с собой и которые моя мать не обменяла бы на рукописный экземпляр этих писем. Раньше она подшучивала над бабушкой, которая в каждом письме к ней непременно приводила какую-нибудь фразу г-жи де Севинье или де Босержан. Во всех трех письмах, полученных мною от мамы перед ее приездом в Бальбек, она цитировала г-жу де Севинье, как будто эти три письма не она писала мне, а бабушка – ей» [IV:201-204].
«…со дня смерти моей бабушки каждый раз, как мама начинала смеяться, смех ее вдруг обрывался и от сильной душевной боли переходил в рыдание, то ли выражавшее раскаяние в том, что мама на минуту забыла о своем горе, то ли обострявшее боль из-за неожиданного отвлечения от неотступной ее скорби. Как бы то ни было, я почувствовал, что к тоске по бабушке, поселившейся в ней, как навязчивая идея, присоединилось беспокойство за меня, потому что она опасалась последствий моей близости с Альбертиной – близости, которой она, однако, не решалась воспрепятствовать из-за того, что она встретила мое сопротивление» [IV:499].
«Должен заметить, что мое одинаковое отношение к простонародью и к людям из общества – хотя люди из общества такое отношение как раз одобряли – не всегда находило сочувствие у моей матери. С гуманной точки зрения, все люди были для нее равны, к если у Франсуазы случалась беда или она заболевала, то мама всегда утешала ее к ухаживала за ней так же заботливо, так же самоотверженно, как за лучшей своей подругой. Но социального неравенства мама, как родная дочь моего деда, не отвергала… Моя мать была добра бесконечно, но я не стану отрицать, что у нее было кое-что от “духа Комбре”. Подать руку лакею ей было так же трудно, как легко было дать ему десять франков (впрочем, от этого он получал гораздо больше удовольствия). Сознавала она это или не сознавала, но для нее господа продолжали быть господами, а слугами – те люди, что обедали на кухне. Если она видела, что в столовой вместе со мной ужинает шофер, то это вызывало у нее неудовольствие, и она выговаривала мне: “По-моему, ты мог бы выбрать себе друга получше, чем какой-то шофер”» [IV:508-509].
Через некоторое время после того, как Рассказчик, предполагая жениться на Альбертине и с разрешения матери (уехавшей на некоторое время в Комбре ухаживать за умирающей тетей [Селиной или Флорой]; отец Рассказчика тогда тоже находился в отъезде), поселяет девушку в их парижской квартире, отношение его матери к происходящему изменилось: «Но если вначале моя мать отнеслась к моему желанию благосклонно (она говорила с моей подружкой ласково – тоном матери, у которой сын тяжело ранен и которая испытывает чувство благодарности к его юной возлюбленной за то, что она за ним самоотверженно ухаживает), то когда я достиг всего, что хотел, и когда девушка у нас зажилась, да еще в отсутствие моих родителей, моя мать отнеслась к этому враждебно… Мама, уверенная в том, что ей все равно не удалось бы заставить меня отказаться от своего выбора, предпочитала делать вид, что она его одобряет. Но видевшие ее в ту пору потом говорили мне, что к горю, причиненному ей кончиной матери, примешивалась постоянная озабоченность. От этой внутренней напряженности, от душевного разлада у мамы начались сильные приливы к голове, ей не хватало воздуха, и она беспрестанно открывала окна. Она не принимала решения из боязни «оказать на меня дурное влияние» и отравить то, в чем силилась видеть мое счастье. У нее не хватало душевных сил даже на то, чтобы не позволить мне временно приютить у себя Альбертину» [V:12].
«Передо мной был пример моей матери: маркиза де Говожо и герцогиня Германтская никакими силами не могли уговорить ее принять участие в каком-нибудь богоугодном деле, помочь какой-нибудь мастерской, открывающейся с филантропическими целями, быть продавщицей или патронессой. Я далек от мысли, что она была права, уклоняясь от общественной деятельности, так как сердце подсказывало ей хранить запасы любви и великодушия для своей семьи, для слуг, для несчастных, которые случайно попадались ей на дороге, и в то же время я отлично знаю, что эти запасы, как и запасы моей бабушки, были неистощимы и намного превосходили все, что могли и делали герцогиня Германтская или Говожо» [V:382].
После бегства и смерти Альбертины мать Рассказчика увезла его «на месяц с лишним» в Венецию [VI:255]. Возвращаясь в Париж, они узнают о предстоящих браках Жильберты с Робером де Сен-Лу и племянницы Жюпьена с юным маркизом де Говожо – дивясь и обсуждая с сыном эти новости, она все время вспоминает свою мать: «“Тебе не кажется, что это могло бы позабавить твою бедную бабушку? – с грустью продолжала мама. – Нам было больно, что бабушка лишена самых простых житейских удовольствий: услышать новость, посмотреть пьесу, даже какую-нибудь «переделку», лишена всего, что могло бы ее развлечь. Ты думаешь, она была бы изумлена? Я все-таки уверена, что эти браки шокировали бы твою бабушку, ей было бы неприятно о них услышать. Лучше, что она о них не узнала”. Что бы ни случилось, маме доставляло удовольствие думать, что на мою бабушку то или иное событие произвело бы совершенно особенное впечатление, которое объяснялось чудесными свойствами ее натуры, и что это имело бы большое значение. Если происходило какое-нибудь печальное событие, которое можно было предвидеть: напасть у нашего старого друга, его разорение, государственная катастрофа, эпидемия, война, революция, моя мать говорила себе, что, может быть, бабушке лучше было ничего этого не видеть, что она пережила бы это слишком тяжело, что, может быть, ока бы этого не вынесла. Когда случалось что-нибудь подобное, моя мать, в противоположность злым людям, которым доставляет удовольствие вообразить, что те, кого они не любят, выстрадали даже больше, чем можно было предполагать, из любви к бабушке гнала от себя мысль, что с ней могло бы произойти что-нибудь печальное, уничижительное. Она полагала, что бабушка выше всякого зла, утверждала, что, возможно, ей лучше было умереть, что смерть уберегла от страшного зрелища, какое представляет собой нынешнее время, эту в высшей степени благородную натуру, которая бы с ним не смирилась» [VI:270-271].
«Поезд прибыл на парижский вокзал, а мы с матерью все еще продолжали обсуждать две новости. Чтобы я не устал от дороги, мать приберегла их на вторую половину пути и сообщила их мне только после Милана. Мать довольно скоро вернулась к точке зрения, которая в самом деле была для нее единственной, как и для моей бабушки. Мать сперва сказала себе, что бабушка была бы удивлена, потом – что она огорчилась бы, но это означало, что моя мать не могла допустить, что это необыкновенное событие не доставило бы моей бабушке удовольствия, и потому предпочитала думать, что все к лучшему. Но когда мы приехали домой, мать уже находила слишком эгоистичным сожаление о невозможности заставить бабушку участвовать во всех неожиданных происшествиях, которыми полна жизнь. Ей приятнее было бы предполагать, что для бабушки это не явилось бы неожиданностью, что бабушка все предугадывала. Ей хотелось уловить в происшедших событиях подтверждение дальновидности бабушки, доказательство того, что бабушкин ум был еще более проницательным, ясновидящим, острым, чем мы думали» [VI:281-282].
В день завершения основной линии сюжета «Поисков» (в нее не входят лишь несколько событий, происходящих постфактум, связанных с Одеттой и де Шарлю), когда недавно вернувшийся в Париж Рассказчик (1919 или 1920 год) поедет на прием к принцессе Германтской, мать Рассказчика «собиралась отправиться на чай к госпоже Сазера*, хотя заранее знала, что там будет смертельно скучно» [VII:174].



фото Поля Надара. декабрь 1904

Прототип: мать Марселя Пруста, Жанна-Клеманс Пруст, урожденная Вейль (Jeanne Clémence Weil Proust, 1849-1905). https://fr.wikipedia.org/wiki/Jeanne_Weil_Proust
В экранизациях:
Лоранс Феврие – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)
Доминик Валадье – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)

Моле (Molé), графиня. Графиня, вопреки негласному бойкоту высшего света, посещает дом Сванов. В какой-то момент графиня Моле открыто демонстрирует свою дружбу с Одеттой, чей салон стал возвышаться благодаря растущей славе Бергота: «…на генеральной репетиции одной из пьес Бергота, устроенной в одной из самых восхитительных зал в пользу какого-то благотворительного общества, в центральной, авторской ложе сели рядом с г-жой Сван виконтесса де Марсант и та, которая, приняв в расчет, что герцогиня Германтская (пресыщенная почестями, уставшая от борьбы за первенство) все заметнее отходит на второй план, метила в “львицы”, в законодательницы вкусов нового времени, – сама графиня Моле» [IV:175-176]. До некоторых пор де Шарлю превозносил графиню, но внезапно обидчивый барон в корне изменил к ней свое отношение. Когда де Шарлю «наложил вето» практически на всех гостей, которых Вердюрены собирались пригласить на свой большой музыкальный вечер с участием Мореля, куда барон, в свою очередь, созвал всю высшую знать, «г-жа Вердюрен, с которой графиня Моле всегда была очень любезна… поспешила предложить “графиню де Моле”. “Ах, боже мой, о вкусах не спорят, – сказал де Шарлю, – …Я вижу, что мы с вами говорим на разных языках: я называю имена аристократов, а вы – никому не известные имена судейских, оборотистых разночинцев, сплетников, пакостников, дамочек, которые считают себя покровительницами искусств только потому, что берут октавой выше моей невестки Германт, на манер вороны, подражающей павлину. Позвольте вам заметить, что нехорошо звать на концерт, который мне хочется устроить у госпожи Вердюрен, особу, которую я с полным основанием исключил из числа моих близких знакомых, нахалку без роду-племени, которой ни в чем нельзя доверять, дуру, воображающую, что она может обвести вокруг пальца и герцогинь и принцесс Германтских… Но когда буржуазная лягушка надувается, чтобы сравняться с этими двумя дамами, которые, во всяком случае, неизменно оставляют впечатление ни с чем не сравнимой высшей породы, – это, как говорится, курам на смех. Моле! Эту фамилию теперь уже неприлично произносить, иначе мне остается только уйти”, – добавил он с улыбкой, тоном врача, который, желая больному добра наперекор самому больному, не допускает вмешательства гомеопата» [V:275-276].
После концерта в разговоре с г-жой Вердюрен барон называет ее «ла Моле» («так обычно называли женщин из простонародья» [А.Д.Михайлов. Примечания // М.Пруст. В поисках утраченного времени: Пленница. М.,1990, примечание к с.268]): «Если б вы пригласили ла Моле, все было бы испорчено. Это была бы капля чего-то иного, нейтрализующего, лишающая лекарство его целебных свойств. Погасло бы электричество, печенье было бы подано не вовремя, от оранжада у всех заболел бы желудок. Такую особу нельзя приглашать. При одном ее имени, как в феерии, разом смолкли бы трубы, флейты и гобой внезапно потеряли бы голос» [V:327]. В свою очередь автор добавляет от себя: «Называя графиню Моле ла Моле (так же, как он с чувством большой симпатии говорил: “ла Дюра”), де Шарлю имел на это право. Эти женщины были актрисами света, и, если посмотреть с этой точки зрения, графиня Моле не заслуживала репутации женщины необыкновенно развитой, дававшей пищу для ума лицедеям или посредственным романистам, которые в определенные эпохи считаются гениями – то ли по причине посредственности их собратьев, среди коих даже лучшие были лишены настоящего таланта, то ли по причине посредственности публики, которая, даже если бы появилась действительно выдающаяся личность, не способна была бы ее понять. Что касается графини Моле, то тут не только возможно, но единственно правильно первое объяснение» [V:327-328].
В начале мировой войны графиня Моле, посещая самый модный в Париже салон г-жи Вердюрен, нередко становится объектом колкостей со стороны его всесильной хозяйки. Выставляя на посмешище внезапно обретшего журналистскую славу профессора Бришо г-жа Вердюрен, не щадит и поклонницу его газетного творчества: « “Я не могу говорить об этом в полный голос, потому что опасаюсь, что там, – произносила она, указывая на графиню Моле, – это не слишком придется по вкусу. Светские люди гораздо более наивны, чем это может показаться на первый взгляд”. Госпожа Моле, которой, говоря достаточно громко, давали понять, что речь идет именно о ней, и в то же время изо всех сил стремились показать, что понижают голос специально для того, чтобы она их не услышала, вероломно отрекалась от Бришо, которого в действительности ставила наравне с Мишле. Она признавала правоту госпожи Вердюрен и, стремясь закончить разговор чем-то таким, что казалось ей самой непреложным, говорила: “И все-таки написано это хорошо, этого у него не отнимешь”. – “Вы полагаете, это хорошо написано, в самом деле? – переспрашивала госпожа Вердюрен. – А мне кажется, так любая свинья напишет”, – подобная дерзость вызывала смех присутствующих, тем более что госпожа Вердюрен, словно сама смущенная грубым словом, произносила его шепотом, поднеся ладонь к губам» [VII:106].
Представители аристократической семьи Моле реально существовали и в конце XIX в. [А.Д.Михайлов. Примечания // М.Пруст. В поисках утраченного времени: Пленница. М.,1990, примечание к с.216]

де Монсерфей (Monserfeuil), генерал (он же – де Босерфей, оба названия используются для одного и того же генерала). Герцогиня Германтская «была с ним в большой дружбе», чем попытался воспользоваться Сен-Лу, чтобы не уезжать по службе из Парижа в Марокко (и контролировать свою любовницу, которую на дух не переносили все его родственники, включая герцогиню). Понимая, что ему лично герцогиня откажет, он просил содействия принцессу Пармскую. Герцогиня ответила принцессе уклончиво, но ее отношения «с генералом де Монсерфей мгновенно отдалились». На помощь жене пришел герцог: «Вы отлично знаете, Ориана, что вы его не увидите; притом вы уже два раза обращались к нему с просьбой, и оба раза он ничего для вас не сделал. У моей жены страсть давать обещания, – кипятился герцог: ему хотелось заставить принцессу Пармскую отказаться от своей просьбы, но так, чтобы она не усомнилась в любезности герцогини, а все свалила на него, на его самодурство. – Робер мог бы добиться от Монсерфея чего угодно. Но он сам не знает, чего хочет, и обращается к нему с просьбами через вас, потому что это лучший способ потерпеть неудачу. Ориана надоела Монсерфею своими просьбами. Если она опять к нему обратится, он наверняка откажет» [III:518-519]. Присутствовавший при этом Рассказчик вскоре был крайне удивлен: «Случайно среди гостей, с которыми меня познакомили после ужина, находился один из завсегдатаев этого салона, сегодня пришедший сюда неожиданно, тот самый генерал де Монсерфей, о котором завела разговор принцесса Пармская». И «в ответ на робкое предложение принцессы Пармской попросить генерала самой и от своего имени», считая, что в Марокко «Сен-Лу подвергает свою жизнь опасности», герцогиня категорически воспротивилась этому: «Да что вы! – воскликнула она. – Монсерфей совершенно не пользуется у нового правительства доверием и не имеет на него влияния. Никакого толку из вашего разговора не выйдет… у Монсерфея три сына в Марокко, и он не стал хлопотать об их переводе… особенно не жалейте Робера. Он рассказывал, как там обстоят дела. По-моему, лучшего места ему не найти» [III:521-522].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Путеводитель по Прусту (имена)
Subscribe

  • Герр Мессершмитт и другие жители берегов Соны

    При всей своей миниатюрности герр Мессершмитт выглядит куда интереснее 4-местного синьора Мазератти, почти ровесника: Гораздо больше…

  • Картинки с выставки

    Еще один вспомогательно-иллюстративный пост для Википедии – на этот раз к статье о Всемирной выставке 1925 года в Париже. Одна из афиш выставки…

  • Ударные темпы в Зоопарке

    «Вечерняя Москва» о срочном строительстве теплого помещения для прибывшей семьи орангутангов: 15 июля 1927 г. 30 июля Две-три недели…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments