?

Log in

No account? Create an account

Путеводитель по Прусту: Имена (26)

« previous entry | next entry »
Aug. 18th, 2018 | 07:32 pm

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Начинаем букву «О»:

Одетта де Креси (Odette) – «дама в розовом», г-жа Сван, баронесса де Форшвиль.
Семья Рассказчика не принимала ее, что сказалось и в их отношениях со Сваном, с которым семья была изначально очень дружна.
В ту пору, когда подросток-Рассказчик начал встречаться с Жильбертой Сван и жаждал сближения с ее родителями, он был очарован элегантностью и манерой поведения г-жи Сван, которая имела привычку совершать прогулки или выезды по авеню Булонского леса: «Когда я видел, как по аллее Акаций, словно это был всего-навсего кратчайший путь к себе домой, быстрым шагом идет г-жа Сван, в суконной курточке, в шапочке с фазаньим пером, с приколотым на груди букетиком фиалок, и одними глазами отвечает на приветствия едущих в колясках мужчин, которые издали заметив ее силуэт, кланяются ей и говорят друг другу, что такой шикарной женщины больше нет, – самым большим художественным достоинством и верхом аристократизма мне представлялась простота. Однако уже не простоту, но блеск ставил я на первое место в том случае, если мне удавалось умолить обессилевшую Франсуазу, уверявшую, что у нее “ноги отказываются”, погулять еще часок, и я наконец различал вылетавшее на аллею, что идет от Ворот дофина, олицетворение царственного величия, олицетворение прибытия высочайшей особы, производившее на меня столь сильное впечатление, какого потом ни одна настоящая королева никогда на меня не производила… и олицетворение это увлекал лёт пары горячих лошадей, поджарых, расстилавшихся, точно на рисунках Константина Гис, как увлекал он и здоровенного кучера, закутанного, точно казак, и восседавшего на козлах рядом с маленьким грумом… я видел, – или, вернее, чувствовал, как ее очертания врезаются в мое сердце явственной, обескровливающей раной, – бесподобную коляску, нарочно сделанную повыше и так, чтобы сквозь “последний крик” моды проглядывала стилизация под старину, а в глубине коляски – г-жу Сван с единственной седой прядью в белокурых теперь волосах, подхваченных тонкою лентой из цветов, чаще всего – из фиалок, придерживавшую длинную вуаль, с сиреневым зонтиком в руке, свободно откинувшуюся на спинку и приветливо улыбавшуюся тем, кто с ней здоровался, многосмысленной улыбкой, в которой я читал лишь монаршье благоволение, хотя на самом деле в ней было больше всего вызова кокотки. Одним эта улыбка говорила: “Я всё хорошо помню – это было упоительно”; другим: “Как бы я вас любила! Не повезло нам!”; третьим: “Пожалуйста! Мне еще некоторое время придется ехать в ряду экипажей, но при первой возможности я сверну”» [I:505-506].
Став женой Свана, Одетта устроила у себя дома собственный салон. Однако долгое время «Сваны принадлежали к числу людей, у которых мало кто бывает; визит, приглашение, просто-напросто любезность, сказанная каким-нибудь заметным человеком, являлись для них событием, которое они жаждали предать гласности». Компрометирующую Свана Одетту не принимали в высшем свете, «куда она, впрочем, особенно и не стремилась. В полнейшем этом равнодушии к Сен-Жерменскому предместью сказывалась все та же неграмотная кокотка, резко отличавшаяся от буржуа, изучивших генеалогию до мельчайших подробностей и утоляющих жажду общения с аристократами чтением мемуаров, так как жизнь отказывает им в этом общении» [II:104].
«Вследствие живости своего ума г-жа Сван предпочитала мужское общество женскому. Критиковала она женщин с точки зрения кокотки: отмечала в них недостатки, которые могли повредить им в глазах мужчин, – некрасивые запястья, плохой цвет лица, безграмотность, волосы на ногах, дурной запах, подкрашенные брови» [II:211].
«…дойдя до середины жизни, Одетта наконец открыла – или придумала – свой облик, неменяющуюся “характерность”, особый “вид красоты” и отдельным своим чертам, долгое время зависевшим от случайных и бессильных прихотей плоти, как бы сразу на несколько лет старевшим от малейшей усталости и с грехом пополам, в соответствии с ее расположением духа и с ее видом, составлявшим нестройное, будничное, незавершенное и все-таки прелестное лицо, придала постоянство типичности, наложила на них печать неувядаемой молодости» [II:211].



Одетта. Кадр из фильма 1999 г.


В бальбекской мастерской Эльстира юноша-Рассказчик случайно встречает старый акварельный «портрет молодой женщины, – о ней можно было сказать: она некрасива, но у нее любопытный тип лица, – в чем-то вроде обшитого лентой котелка на голове; в одной руке, которую обтягивала митенка, она держала зажженную папиросу, в другой, на уровне колена, – простую широкополую соломенную шляпу для защиты от солнца… Неопределенность облика женщины, портрет которой был у меня перед глазами, объяснялся, хотя я этого не понимал, тем, что это была молодая, былых времен, актриса в полумужском костюме. Котелок, из-под которого выбивались пышные, хотя и короткие волосы, бархатная куртка без отворотов, под которой белела манишка… чувствовалось, что Эльстир, не думая о том, не безнравственен ли маскарадный костюм для молодой актрисы, – а для нее талант, которым она блеснет в своей роли, наверное, не имел такого значения, как возбуждающая притягательность, которой она воздействует на пресыщенные и развращенные чувства иных зрителей, – ухватился за эту двойственность как за эстетический момент, каковой стоило выделить и каковой он всеми силами постарался подчеркнуть. Овал лица как будто почти признавался в том, что лицо девушки, в которой есть что-то мальчишеское, потом это признание затихало, дальше снова появлялось, но уже вызывая мысль скорее о женоподобном юноше, порочном и мечтательном, а потом, неуловимое, ускользало вновь. Задумчивая грусть во взгляде производила особенно сильное впечатление по контрасту с кутежными и театральными аксессуарами. Впрочем, невольно приходило в голову, что эта грусть – поддельная и что юное существо, в этом своем вызывающем костюме словно ожидающее ласк, вероятно, нашло, что если оно примет романтическое выражение некоего затаенного чувства, чувства невысказанной печали, то это придаст ей известную пикантность. Внизу, под портретом, было подписано: “Мисс Сакрипант, октябрь 1872”». [II:458-460], [Одетта «изображает персонажа популярной в свое время оперетты «Сакрипант» (1866), где герой появляется на сцене переодетым в женщину (эту роль исполнял не мужчина, а женщина, известная опереточная актриса Гоби-Фонтанель)» – А.Д.Михайлов. Примечания // М.Пруст. В поисках утраченного времени: Пленница. М., 1990, примечание к с.290]
Отвечая на вопрос Рассказчика о значении этого имени, Эльстир, пытавшийся скрыть свое знакомство с изображенной женщиной, сказал, что это «имя той, кого она играла в одной глупой оперетке». «Эльстир замолчал. “А это не портрет госпожи Сван до замужества?” – спросил я, внезапно и нечаянно напав на истину… Эльстир ничего мне не ответил. Конечно, это был портрет Одетты де Кресси. Она не взяла его себе по многим причинам, из которых иные более чем понятны. Были и другие причины. Портрет относился к той поре, когда Одетта, еще не научившись держать в повиновении внешний свой облик, не сделала из своего лица и фигуры произведения искусства, в котором самое для нее характерное, – манера держаться, говорить, складывать губы в улыбку, складывать руки, останавливать на чем-нибудь свой взгляд, погружаться в свои мысли, – наперекор возрасту, парикмахерам, портным, наперекор ей самой должно было сохраниться» [II:472-473]
«В новизне… которую олицетворяла собой г-жа Сван, собирательное начало отсутствовало. Ее салон выкристаллизовался вокруг умирающего, вокруг человека, для которого как раз в ту пору, когда он уже начал исписываться, неизвестность с почти молниеносной быстротой сменилась громкой славой. Берготом зачитывались… У Одетты… всё началось с того, что иные из мужчин, принадлежавшие к высшей знати и мечтавшие познакомиться с Берготом, стали завсегдатаями ее ужинов в тесном кругу… На интересные премьеры она возила их вместе с Берготом, не задумываясь над тем, что это его доконает. Они рассказали о ней кое-кому из женщин своего круга, которых мог бы привлечь этот новый для них мир. Женщины решили, что Одетта, друг Бергота, наверное, так или иначе помогает ему в работе; они считали, что она в тысячу раз умнее самых замечательных женщин Сен-Жерменского предместья… Хотя положение Одетты изменилось к лучшему, она продолжала держать себя скромно, благодаря чему это улучшение было надежнее и шло быстрее, и прилагала усилия, чтобы оно оставалась тайной от публики, судящей о процветании или об упадке салона по хронике в “Голуа”, так что, когда на генеральной репетиции одной из пьес Бергота, устроенной в одной из самых восхитительных зал в пользу какого-то благотворительного общества, в центральной, авторской ложе сели рядом с г-жой Сван виконтесса де Марсант и та, которая, приняв в расчет, что герцогиня Германтская (пресыщенная почестями, уставшая от борьбы за первенство) все заметнее отходит на второй план, метила в “львицы”, в законодательницы вкусов нового времени, – сама графиня Моле, то это произвело фурор… Достоименитое соседство не мешало Одетте с напряженным вниманием смотреть на спектакль, как будто она только ради пьесы Бергота сюда и приехала… Мужчины, которые раньше не очень-то вились вокруг нее, тут, расталкивая всех, подходили к балюстраде, чтобы прильнуть к ее руке и благодаря этому приобщиться к ее блестящему окружению. С улыбкой, в которой любезность преобладала над насмешливостью, она терпеливо отвечала на их вопросы и держалась при этом с такой уверенностью, какой трудно было бы от нее ожидать, и, пожалуй, уверенность эта была не показная, потому что теперь, хоть и с опозданием, для всех стали явными ее связи, для нее давно уже ставшие чем-то привычным, но до времени скрывавшиеся ею из скромности» [IV:173,175-176].
«Уязвимость Одетты заключались как будто в дрейфусарских взглядах Свана, хотя он и угасал, однако и дрейфусарство мужа не вредило ей, более того: было выгодно для нее… Если бы ее на первых никто не сдерживал, то она, чего доброго, стала бы заискивать перед шикарными дамами, и это погубило бы ее. Но в те вечера, когда она таскала Свана по ужинам в Сен-Жерменское предместье, Сван, мрачно сидевший в углу, не считал нужным церемониться, и если замечал, что его супруга собирается представиться какой-нибудь националистически настроенной даме, то говорил во всеуслышание: “Да вы с ума сошли, Одетта! Сидите на месте, прошу вас. Представляться антисемитам – это пошлость. Я вам запрещаю”. Светские люди, к которым все подлизываются, не привыкли к такому высокомерию и к такой невоспитанности. До Свана им не попадался человек, который считал бы себя “выше” их. Они пересказывали друг другу грубости Свана, а на Одетту дождем сыпались визитные карточки с загнутыми углами» [IV:177-178; карточка с загнутым правым верхним углом означала личный визит].
Третьим мужем Одетты стал ее многолетний любовник Форшвиль. Когда ее дочь, получившая от дяди Свана многомиллионное наследство, а от барона де Форшвиля дворянский титул, стала желанной невестой для Сен-Жерменского предместья, и ей сделал предложение маркиз де Сен-Лу, Одетта «предпочла бы более блистательный брак, возможно, даже с принцем королевской крови… и зятя, чья репутация не столь обесценена неучастием в светской жизни. Но она не сумела сломить волю Жильберты, на что горестно жаловалась всем и каждому, всячески клеймя и понося зятя. И вдруг всё круто переменилось, зять превратился в ангела, и посмеиваться над ним теперь можно было только украдкой. Дело в том, что с годами г-жа Сван (ставшая г-жой де Форшвиль) не утратила склонности, каковая у нее была всегда, к жизни содержанки, но исчезновение поклонников лишило ее к этому возможности. А ей хотелось каждый день получать новое ожерелье, новое платье, расшитое бриллиантами, новый шикарный автомобиль, но состояние у нее было ничтожное, так как Форшвиль почти всё прожил, а дочь восхитительная, но чудовищно скупая (интересно, какой еврейский предок тут проявился в Жильберте?), которая считала каждый франк, потраченный мужем, а уж тем паче матерью. И вдруг она сперва учуяла, а затем и обрела покровителя в Робере. То обстоятельство, что она далеко уде не первой молодости, в глазах зятя. не интересовавшегося женщинами, никакого значения не имело. Единственное, что ему нужно было от тещи, это чтобы она улаживала его размолвки с Жильбертой да уговорила ее позволить мужу отправиться в путешествие с Морелем… Так что на пороге пятидесятилетия (кое-кто утверждал – шестидесятилетия) она могла ослепить, где бы она ни появилась, на любом приеме, на любом ужине, всех присутствующих неслыханной роскошью» [VI:349-350].
Лишь в годы мировой войны ей пришлось изменить своей привычке к роскоши: «На свои собрания госпожа Вердюрен приглашала некоторых новеньких дам, известных своим участием в благотворительности, которые в первое время являлись в ослепительных туалетах, дорогих жемчужных колье, и Одетта, имевшая такое же и сама несколько злоупотреблявшая желанием выставить его напоказ, теперь, одетая в “военную форму” по примеру дам из Сен-Жермен, смотрела на них с осуждением. Впрочем, женщины быстро приспосабливались. На третий или четвертый раз они все-таки осознавали, что туалеты, казавшиеся им верхом изысканности, были запрещены как раз самыми изысканными особами, и, отложив свои шитые золотом платья, смирялись с простотой» [VII:40-41].
В финале «Поисков» на приеме у принца Германтского (это происходит в 1919 или в 1920 г.) Рассказчик с трудом узнает своих постаревших знакомых. «Что же касается Одетты, дело было не только в этом: если знать ее возраст и ожидать увидеть перед собой пожилую даму, то ее внешность противоречила законам хронологии больше, чем сохранение в материи радия – законам природы. И если я узнал ее не сразу, так это не потому, что она сильно изменилась, а как раз потому, что она не изменилась вовсе… Со своими золотистыми, гладко причесанными волосами, похожими на растрепанный шиньон большой механической куклы на удивленном и застывшем, тоже кукольном, личике, на которых громоздилась такая же плоская, как и прическа, соломенная шляпка времен выставки 1878 года… – она имела такой вид, будто только что продекламировала свои куплеты на каком-нибудь рождественском ревю, но на этой выставке она могла бы сойти совсем за молодую женщину… нельзя было даже сказать, что она помолодела, скорее – со всей этой рыжиной и карминной яркостью – расцвела вновь. Она была даже больше, чем воплощением Всемирной выставки 1878 года, на сегодняшней выставке растений она стала бы истинной достопримечательностью и самым ценным экспонатом… Она походила на искусственную розу. Я поздоровался с нею, и она какое-то время силилась отыскать на моем лице мое имя, как нерадивый ученик – ответ на лице экзаменатора, хотя этот ответ ей проще было бы найти в собственной голове. Я назвался, и тотчас же, словно бы благодаря звукам этого имени, с меня спали колдовские чары, и я перестал выглядеть земляничником или кенгуру, облик которых, мне, вне всякого сомнения, придавал мой возраст, она узнала меня и заговорила голосом своеобразным и неповторимым, каким люди, некогда аплодировавшие ей в небольших театриках, были столь очарованы и, будучи приглашены на ужин с нею куда-нибудь “в город”, ловили эти интонации в каждом ее слове на протяжении всей беседы. Этот голос остался таким же, понапрасну теплым, берущим за душу, с едва заметным английским акцентом» [VII:269-270,272].
К этому времени весьма немолодая Одетта стала любовницей герцога Германтского, о чем поведала Рассказчику «сама, причем в силу разных причин» [VII:347]. «Если принять во внимание возраст госпожи де Форшвиль, это могло бы показаться более чем странным. Хотя, возможно, свои любовные приключения она начала очень юной. И потом, существуют женщины, что каждое десятилетие своей жизни оказываются словно в новом воплощении, переживая новую любовь, а порой, когда их считают чуть ли уже не мертвыми, становятся причиной страданий какой-нибудь совсем молодой женщины, которую ради них бросает муж… Он требовал, чтобы она обедала, ужинала вместе с ним, он должен был всегда находиться рядом; она хвасталась им перед друзьями, которые, не будь ее, никогда бы не свели знакомства с герцогом Германтским и которые приходили туда, как приходят к какой-нибудь кокотке, дабы познакомиться с высочайшей особой, состоящей у нее в любовниках. Да, конечно, госпожа де Форшвиль давно уже была принята в свете. Но вновь, на старости лет, поступив на содержание, к тому же к столь надменному старику, который был, помимо всего прочего, весьма важной особой, она сама принизилась настолько, что стала носить пеньюары, которые нравились ему, есть блюда, которые он любил, льстила друзьям, заявляя, что говорила с ним о них, как когда-то заявляла моему двоюродному деду, что говорила о нем с великим герцогом, который посылал ему сигары; иными словами, несмотря на положение в свете, приобретенное с таким трудом, она, в силу новых обстоятельств, вновь становилась просто дамой в розовом, какой предстала когда-то в моем детстве» [VII:342].



Одетта и Базен, герцог Германтский. Кадр из фильма 1999 г.

«Порой среди старинных картин, собранных Сваном и развешанных рукой “коллекционера”, что эту сцену с герцогом в духе Реставрации и кокоткой в стиле Второй империи, делало похожей на устаревшую, вышедшую из моды декорацию, сидя в одном из его любимых пеньюаров, дама в розовом прерывала его болтовню, он запинался и устремлял на нее суровый взгляд. Быть может, он замечал, что она тоже, как и герцогиня, говорила порой глупости; быть может, в старческой своей галлюцинации ему чудилось, что это не вовремя проникший сюда дух герцогини Германтской грубо оборвал его, а самому ему казалось, что он находится сейчас в особняке Германтов, подобно тому как сидящим в клетке хищникам может померещиться на мгновение, что они вновь оказались на свободе в африканской пустыне. Резко подняв голову, он устремлял на нее взгляд своих маленьких круглых глаз, в которых мелькали хищные сполохи, когда-то этот взгляд в сторону слишком заболтавшейся герцогини Германтской приводил меня в трепет. Какое-то мгновение герцог смотрел так на дерзкую даму в розовом. Но она, умея дать ему отпор, сама не отводила от него взгляда, и по прошествии нескольких мгновений, казавшихся бесконечно долгими свидетелям подобной сцены, старый укрощенный хищник вдруг вспоминал, что он находится не на свободе у герцогини Германтской в ее Сахаре, с соломенным ковриком у входа, но у госпожи де Форшвиль в клетке зверинца Ботанического сада, он вновь втягивал в плечи голову, с которой свисала по-прежнему густая грива, только теперь уже непонятно, седая или золотистая, и продолжал свой рассказ. Казалось, он так и не понял, что же хотела сказать госпожа де Форшвиль, но в общем это и не имело большого значения» [VII:346].
Линия Одетты (как и линия де Шарлю) выходит за рамки основного повествования «Поисков» – в связи с ней Рассказчик упоминает событие, произошедшее постфактум (по-видимому, в 1922 году): «Увы, навсегда остаться такой Одетта не могла. Меньше чем три года спустя, ее, не то чтобы впавшую в детство, но какую-то размягченную, я повстречал на вечере, который давала Жильберта; она была уже неспособна скрыть под неподвижной маской то, о чем думала (хотя “думала” – это сильно сказано), то, что чувствовала, опустив голову, крепко стиснув губы, передергивая плечами при каждом ощущении, что приходило к ней, как это делает пьяница или ребенок, как это делают некоторые поэты, не осознающие, где находятся, вдохновенные, присоединяются к остальным и, направляясь к столу под руку с удивленной дамой, хмурят брови и гримасничают. Ощущения и впечатления госпожи де Форшвиль – кроме одного-единственного, что и привело ее на этот самый вечер, нежность к горячо любимой дочери, гордость за нее, сумевшую собрать столь блестящее общество, гордость, к которой примешивалась некоторая доля грусти, потому что сама она была уже никем и ничем» [VII:273].
В числе прототипов Одетты:



– Лора Эйман (Laure Hayman, 1851-1932), «элегантная дама полусвета [Моруа Андре. В поисках Марселя Пруста. С-Пб, 2000, с.20], родилась в Южной Америке, вела свое происхождение от художника Френсиса Эймана, учителя Гейнсборо [Моруа:380] от нее Одетта «получила манию щеголять английскими словами, и, подобно ей, жила на улице Лаперуз» [Моруа:166], была любовницей двоюродного дедушки Пруста Луи Вейля (см. Адольф) [Моруа:347].




– Лиана де Пуги (Liane de Pougy) (1869-950) https://fr.wikipedia.org/wiki/Liane_de_Pougy
(источник: Harold Bloom, Marcel Proust, Infobase Publishing, 2004, p. 191)





Эдуард Мане. Портрет Мери Лоран. 1882
Музей изящных искусств, Нанси

– Мери Лоран (Méry Laurent, 1849-1900) https://fr.wikipedia.org/wiki/M%C3%A9ry_Laurent
(источник: Méry Laurent, Manet, Mallarmé et les autres, ArtLys, 2005, p. 31)

В экранизациях:
Орнела Мути – «Любовь Свана» Фолькера Шлендорфа (1984)
Катрин Денев – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)
………?………. – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.

Link | Leave a comment |

Comments {0}