Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Categories:

Путеводитель по Прусту: Имена (27)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Завершаем букву «О»:

Октав (Octave), молодой денди, племянник Вердюренов. Провинциальные завсегдатаи Бальбекского Гранд-отеля «дали прозвище “красавчика” юному пшюту, сыну крупного промышленника, чахоточному вертопраху, который каждый день появлялся в новом пиджаке с орхидеей в петлице, за завтраком пил шампанское и, бледный, равнодушный, с безучастной улыбкой, шел в казино и бросал на стол, за которым играли в баккара, огромные деньги, “вел игру не по средствам”, как выражался с видом хорошо осведомленного человека нотариус с председателем суда, жене которого было известно “из достоверных источников”, что этот юноша, типичный представитель “конца века”, безумно огорчает родителей» [II:275-276]. «Октав получал призы в казино за все танцы: за бостон, танго и т.д., и это дало бы ему возможность, если бы он только захотел, найти себе завидную невесту на “морских купаньях”, где не в переносном, а в буквальном смысле девушка отдают руку “кавалеру”» [II:492].
Юноша-Рассказчик встречает Октава в компании девушек «из стайки» во время своего первого посещения Бальбека. «Меня поразило в Октаве, как и в других немногочисленных приятелях девушек, вот что: знание всего, относящегося к одежде, манере держаться, сигарам, английским напиткам, лошадям, изученного ими до мельчайших подробностей… накапливалось у них обособленно, в отрыве от какой бы то ни было духовной культуры» [II:492].
Несколько лет спустя, уже после смерти Альбертины и малопривлекательных откровений Андре о ее прошлом, Рассказчик вновь упоминает Октава: «Что касается молодого человека, спортсмена, племянника Вердюренов, с которым я виделся во время и первого и второго моего посещения Бальбека, то, забегая вперед, я должен сказать, что некоторое время спустя после прихода Андре, к которому я еще вернусь, в его жизни произошло событие, произведшее на меня довольно сильное впечатление. Этот молодой человек (возможно, в память Альбертины, которую, – о чем мне было известно, – он любил) сошелся с Андре, чем причинил горе Рахили, но ему было на это наплевать. Андре не сказала, что он – ничтожество, это вырвалось у нее позднее, только потому, что она была от него без ума, а он, как ей казалось, был к ней равнодушен. Другой факт был еще удивительнее. Молодой человек выступил со скетчами, для которых сам выполнил эскизы декораций и костюмов к скетчам; костюмы и декорации произвели в современном искусстве революцию, во всяком случае не менее грандиозную, чем та, какую произвел русский балет. Самые авторитетные судьи высоко оценили его творчество, нашли, что оно почти гениально (кстати сказать, я с ними согласен), и таким образом, к вящему моему изумлению, разделили мнение Рахили. Кто встречался с ним в Бальбеке, кто следил за тем, достаточно ли элегантно одеваются его знакомые, кому было известно, что он проводит все время за игорным столом, на бегах, за игрой в гольф или в поло, кто знал, что учился он плохо и его, к огорчению родителей, исключили из лицея, что он прожил два месяца в том самом публичном доме, где де Шарлю надеялся застать Мореля, те предполагали, что, может быть, это произведения Андре, которая из любви к молодому человеку хотела, чтобы вся слава досталась ему, а кое-кто высказывал более вероятное предположение: будто бы он из своего огромного состояния, которое его безумные траты поубавили не намного, платит нуждающемуся гению… Но это была напраслина: молодой человек был действительно автором прелестных скетчей. Когда я обо всем этом услышал, то невольно засомневался и не знал, чему верить. То ли, правда, в течение ряда лет его не сумели распознать, и только какое-нибудь потрясение пробудило в нем, как Спящую красавицу, дремавший гений; то ли в период его бурного красноречия провалов на экзаменах, крупных проигрышей в Бальбеке, страха, как бы не сесть на трамвай вместе с «верными» его тетушки – г-жи Вердюрен по той причине, что он был плохо одет, он уже был гением, но только оставил ключ от своей гениальности под дверью, которая вела туда, где бушевали юношеские его страсти; или даже, сознавая свою гениальность, он так плохо учился потому, что, когда преподаватель изрекал банальности о Цицероне, он в это самое время читал Рембо или Гете. Когда я встретил его в Бальбеке, где, как мне казалось, он был занят только починкой упряжек или приготовлением коктейлей, то опровергнуть эти гипотезы было бы не легко. И все же их нельзя было считать непререкаемыми… для Октава искусство было, вероятно, чем-то столь, интимным, жившим в самых-самых глубоких тайниках его души, что ему и в голову не пришло бы о нем рассуждать, как рассуждал бы, например, Сен-Лу, для которого искусство заключало в себе столько же очарования, сколько упряжки для Октава» [VI:238-239, 240-241].
«В то время, когда Альбертина жила у меня, я его встретил, и он был совсем другой, чем в Бальбеке: изысканно любезный, даже почтительный, умолял позволить ему навестить меня, но я по многим причинам от его визита уклонился. И только теперь я понял, что, осведомленный о том, что Альбертина живет у меня, он хотел со мной подружиться, чтобы ее похитить… Он совсем недавно стал смотреть на себя как на творческую личность и стремился к тому, чтобы все видели в нем создателя духовных ценностей. Спорт, разгульная жизнь уступили место другим интересам. Когда он узнал, что меня уважали Эльстир и Бергот, – да к тому же еще Альбертина, быть может, передавала ему мои мне­ния о писателях, из которых она делала вывод, что я тоже мог бы писать, – то я стал для него (для нового человека, каким он сам себя теперь считал) представлять особый интерес, ему хотелось поближе со мной познакомиться, посоветоваться относительно своих творческих планов, мо­жет быть, он мечтал и о том, чтобы я познакомил его с Берготом. Следовательно, он был искренен, напрашиваясь ко мне в гости, расписываясь в симпатии ко мне, в которой его творческие интересы озарялись светом, падавшим от Альбертины» [VI:252-253].
Во время мировой войны племянник г-жи Вердюрен, блиставший в ее салоне, «имел прозвище “Впросак”, несмотря на спортивную выправку, он оказался комиссован. Я воспринимал его как автора совершенно восхитительного произведения, о котором я думал постоянно, и только лишь случайно, устанавливая связь, словно сооружая мост между двумя блоками воспоминаний, я осознал, что это тот самый человек, из-за которого Альбертина покинула меня… Должен сказать, что знакомство с мужем Андре было делом ни слишком простым, ни слишком приятным, и дружба, которой он дарил, сулила много неприятностей и огорчений. В то время он и в самом деле был уже очень болен и всячески избегал беспокойств любого рода, за исключением тех, которые, как ему казалось, могли бы доставить удовольствие. К последним он относил лишь встречи с людьми, еще ему незнакомыми, которых его пылкое воображение наделяло качествами, делающими их отличными от прочих. Что же касается тех, с кем он уже был знаком, то ему слишком хорошо было известно, какими они были и какими будут, и эти люди представлялись ему не заслуживающими беспокойств, опасных для его здоровья, а может быть, даже и смертельных. В целом это был весьма плохой друг. И быть может, в его пристрастии к новым людям было что-то от того исступления, с каким некогда в Бальбеке он отдавался спорту, азартным играм и всевозможным гастрономическим излишествам» [VII:41].



Жан Кокто. 1909

Прототип: Жан Кокто, Пруст познакомился с ним в 1910 г., когда Кокто уже стал известен публике; в 1912 г. написал либретто для балета Рейнальдо Ана «Голубой ангел»; частый участник ужинов Пруста в отеле Риц с княгиней Сутзо [Моруа Андре. В поисках Марселя Пруста. С-Пб., 20000, с.359].

д`Орвилье, Полетта (Orvillers, Paulette), принцесса, по слухам, внебрачная дочь герцога Пармского; высокая женщина, не раз засматривавшаяся на юношу-Рассказчика во время его утренних прогулок в окрестностях особняка Германтов: «Часто во время прогулок я встречал маркиза де Норпуа. Иногда, разговаривая со своим сослуживцем, он смотрел на меня изучающим взглядом, а затем обращал взгляд на собеседника, не улыбнувшись мне и даже не поздоровавшись, как будто мы с ним не знакомы. Ведь когда такие большие дипломаты как-то особенно смотрят на вас, то они хотят дать вам понять не то, что они вас видели, а то, что они вас не видели и что они говорят со своими сослуживцами о каком-нибудь важном деле. Высокая женщина, с которой я часто встречался около нашего дома была менее сдержанна. Хотя мы с ней были не знакомы, она оборачивалась, поджидала меня – без толку – у витрин, улыбалась такой улыбкой, как будто хотела поцеловать меня, делала движение, выражавшее готовность отдаться. Если же встречала кого-нибудь из своих знакомых, то делала вид, что не замечает меня» [III:375].
Впоследствии Рассказчик узнает ее в конце званого вечера у принцессы Германтской: «Когда мы спускались с лестницы, по ней поднималась с выражением утомленности, от которого она казалась интереснее, дама моложе своих лет, на вид лет сорока. Это была, по слухам, внебрачная дочь герцога Пармского, принцесса д`Орвилье, в чьем нежном голосе слышался легкий австрийский акцент. В шелковом платье с цветами по белому полю, высокого роста, она шла, слегка наклоняясь, и сквозь брильянтовые и сапфировые доспехи видно было, как вздымается ее прелестная, усталая, тяжело дышащая грудь. Встряхивая головой, точно лошадь царя, которой мешает жемчужный недоуздок огромной ценности и непомерного веса, она задерживала свой мягкий, обворожительный взгляд на том, на другом из расходившихся гостей, с большинством приветливо здороваясь, и, по мере того как синева ее глаз меркла, их выражение становилось все ласковей. “Вы как раз вовремя, Полетта!” – заметила герцогиня. “Ах, мне так досадно! Но у меня действительно не было физической возможности”, – ответила принцесса д`Орвилье – она переняла подобные обороты речи у герцогини Германтской, но только в ее устах – оттого что она была мягкой от природы – они звучали мягче, а кроме того, они были для нее органичнее, потому что в ее голосе, хотя он и отличался необычайной нежностью, все-таки ощущалась едва уловимая жесткость германтского акцента. Она как бы намекала на трудности жизни, о которых долго рассказывать, а не на такие мелочи, как званые вечера, хотя сегодня она уже успела побывать на нескольких. Нет, не из-за них она приехала сюда так поздно. Принц Германтский в течение многих лет не разрешал своей жене принимать принцессу д`Орвилье; когда же запрет был снят, принцесса д`Орвилье в ответ на приглашения – чтобы не подавать вида, будто она их жаждет, – только завозила карточки. Прошло года два-три, а потом она начала приезжать на вечера к Германтам, но только очень поздно, якобы после театра. Этим она показывала, что вовсе не стремится на званый вечер, не стремится к тому, чтобы все ее там видели, а приезжает с визитом к принцу и принцессе только ради них, из симпатии к ним, в такое время, когда больше половины гостей уже разъедется и ей можно будет “вполне насладиться их обществом”… В принцессе д`Орвилье я узнал ту женщину, которая около дома Германтов смотрела на меня долгим завораживающим взглядом, оборачиваясь, останавливалась у витрин. Герцогиня Германтскаяя представила ей меня, принцесса д`Орвилье была со мной очаровательна – не чересчур любезна, но и не натянута. Кроткие ее глаза смотрели на меня так же, как смотрели на всех» [IV:145-146].

д`Оржвиль (d`Orgeville), девушка-аристократка из высокосортного дома свиданий, которую Рассказчику заочно рекомендовал его друг Сен-Лу: «“…Там есть барышня, мадемуазель де… кажется, д`Оржвиль, ручаюсь: ее родители – люди весьма почтенные; мать чуть что не урожденная Ла Круа-л`Эвек; это настоящие сливки общества; если не ошибаюсь, дальние родственники моей тетушки Орианы. Да стоит хотя бы мельком взглянуть на девочку, чтобы понять, что это дочь порядочных!.. Это что-то потрясающее. Родители вечно больны и ею не занимаются. Ну, понятно, девочке хочется повеселиться, – надеюсь, ту сумеешь развлечь малютку”» [IV:114].
Впоследствии Рассказчик принимает за нее – по сходству с неточно расслышанной фамилией д`Эпоршвиль – неузнанную им мадмуазель де Форшвиль, дочь Свана Жильберту. Недоразумение рассеивается на следующий день, когда в ответ на телеграмму Рассказчика Сен-Лу присылает ему телеграмму с описанием настоящей д`Оржвиль: «Де л'Оржвиль, орж – злак, рожь; виль – город; маленькая брюнетка, толстушка, находится настоящий момент Швейцарии» [VI:193-197].

д`Орсан (Orsan), давний приятель Свана, подозреваемый им (наряду с бароном де Шарлю и принцем де Лом) в написании анонимного письма о любовных связях Одетты: «…д`Орсан умел, как никто, утешить Свана в самых печальных обстоятельствах, он всегда держал себя в высшей степени тактично и порядочно. Вот почему Свану была неясна та неблаговидная роль, какую д`Орсан якобы играл по отношению к одной богатой женщине, с которой он был в связи, и всякий раз, когда Сван думал о д`Орсане, он отбрасывал его дурную репутацию, не вязавшуюся с множеством доказательств его честности… Быть добрым – это всё, а де Шарлю был добр. Д`Орсан тоже был человек не злой, и его отношения со Сваном, приязненные, хотя и далекие, сложившиеся благодаря тому, что они оказались единомышленниками и беседы их доставляли удовольствие обоим, были спокойнее, чем пламенная любовь де Шарлю, способная и на хороший, и на дурной порыв. Единственный человек, на понимание которого Сван всегда мог рассчитывать и который всегда был тактичен в выражении своих чувств, это д`Орсан. Ну а как же его предосудительное поведение?.. Имеют значения только дела, а совсем не слова и мысли. Каковы бы ни были недостатки де Шарлю и де Лома, это люди порядочные. У д`Орсана может и не быть таких недостатков, и все-таки порядочным человеком его не назовешь. Никогда не знаешь, чего можно от него ожидать» [I:435-436].

Отец Рассказчика, видный чиновник, правитель министерской канцелярии; участник комиссии, в которой ему оказывал благорасположение весьма влиятельный дипломат, бывший посол маркиз де Норпуа [II:13]. Женился на матери Рассказчика приблизительно за год до романа Свана и Одетты (дед Рассказчика пригласил Свана на свадьбу своей дочери [I:383]).
Рассказчик так описывает отца в годы своего комбрейского детства: «Отец постоянно отменял мои льготы, предусмотренные более широкими установлениями, принятыми моей матерью и бабушкой: он не обращал внимания на “принципы” и не считался с “правами человека”… но поскольку принципов у него не было (в том смысле, как их понимала бабушка), то в нетерпимости его, собственно говоря, тоже нельзя было упрекнуть» [I:78-79]. «Он был так всемогущ, к нему так благоволили влиятельные лица, что он преступал законы, которые Франсуаза научила считать меня более незыблемыми, чем законы жизни и смерти, например: ему одному во всем квартале дозволялось отложить на год “штукатурку” дома, он исхлопатывал у министра для сына г-жи Сазра, собиравшейся на воды, разрешение держать выпускные экзамены за два месяца до срока, вместе с теми, чьи фамилии начинались на “А”, не дожидаясь очереди “С”. Если б я тяжело заболел, если б меня похитили разбойники, то, уповая на прочность связей отца в высших кругах, на силу его рекомендательных писем к господу богу я смотрел бы на свою болезнь или на плен как на бредовые явления, не опасные для меня, и спокойно дожидался бы, когда настанет час моего неизбежного возвращения к отрадной действительности» [I:231]. Характеризуя отношение к себе отца в годы отрочества, Рассказчик отмечал: «Когда отец бывал неожиданно ласков со мной, мне хотелось поцеловать его в румяные щеки, над бородой, и не исполнял я свое желание только из боязни, что это может ему не понравиться» [II:64].
Вняв совету маркиза де Норпуа, отец Рассказчика дает возможность сыну попробовать себя в литературе (отказавшись от собственного желания устроить его карьеру на дипломатическом поприще) и горячо защищает свободу выбора, предоставленную сыну, перед расстроенной женой: «”Оставь, пожалуйста! – воскликнул отец. – Прежде всего, человек должен любить свое дело. Ведь он уже не ребенок. Он прекрасно отдает себе отчет, в чем его призвание; трудно предположить, что вкус у него изменится; она сам понимает, где он найдет свое счастье”» [II:16-17,63].
Позднее отец Рассказчика намеревался баллотироваться в качестве почетного члена в Академию и рассчитывал в этом на поддержку маркиза де Норпуа, чье доброе слово могло обеспечить ему две трети голосов в Академии [III:148], однако тот неожиданно и решительно воспротивился этому [III:223-224].



фото Поля Надара, ноябрь 1886

Прототип: отец Марселя Пруста, преуспевающий парижский врач Адриен Пруст (1834-1903), его семья обосновалась в Иллье (ныне Иллье-Комбре) близ Шартра в XVI в. [Михайлов А.Д. Литературная судьба Марселя Пруста / В сторону Пруста… (Моне, Дебюсси и другие). М., 2001, с.8-9] https://fr.wikipedia.org/wiki/Adrien_Proust
В экранизациях: Серж Декраме – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)

Отец Свана, биржевой маклер, близкий приятель дедушки Рассказчика [I:55].
«Сван, несмотря на большую разницу лет, был очень дружен с дедушкой – одним из самых близких приятелей его отца, человека прекрасного, но со странностями: любой пустяк мог иногда остановить сердечный его порыв, прервать течение его мыслей. Несколько раз в год дедушка рассказывал при мне за столом одно и то же – как Сван-отец, не отходивший от своей умирающей жены ни днем, ни ночью, вел себя, когда она скончалась. Дедушка давно его не видел, но тут поспешил в именье Сванов, расположенное близ Комбре, и ему удалось выманить обливавшегося слезами приятеля на то время, пока умершую будут класть в гроб, из комнаты, где поселилась смерть. Они прошлись по парку, скупо освещенному солнцем. Внезапно Сван, схватив дедушку за руку, воскликнул: “Ах, мой старый друг! Как хорошо прогуляться вдвоем в такой чудесный день! Неужели вы не видите, какая это красота – деревья, боярышник, пруд, который я выкопал и на который вы даже не обратили внимания? Вы – желчевик, вот вы кто. Чувствуете, какой приятный ветерок? Ах, что там ни говори, в жизни все-таки много хорошего, мой милый Амедей!” Но тут он вспомнил, что у него умерла жена, и, очевидно решив не углубляться в то, как мог он в такую минуту радоваться, ограничился жестом, к которому он прибегал всякий раз, когда перед ним вставал сложный вопрос: провел рукой по лбу, вытер глаза и протер пенсне. Он пережил жену на два года, все это время был безутешен и тем не менее признавался дедушке: “Как странно! О моей бедной жене я думаю часто, но не могу думать о ней долго”. “Часто, но не долго, – как бедный старик Сван”, – это стало одним из любимых выражений дедушки, которое он употреблял по самым разным поводам. Я склонен был думать, что старик Сван – чудовище, но дедушка, которого я считал самым справедливым судьей на свете и чей приговор был для меня законом, на основании коего я впоследствии прощал предосудительные в моих глазах поступки, мне возражал: “Да что ты! У него же было золотое сердце!” [I:55-56]
Когда стало известно, что дочь умершего Свана выходит замуж за племянника Германтов маркиза де Сен-Лу, мать Рассказчика задает сыну риторический вопрос: «А все же как ты полагаешь, – спросила моя мать, – мог ли отец Свана, которого ты, впрочем, не знал, подумать, что в жилах его правнука или правнучки будет течь кровь матушки Мозер, которая говорила: “Сдрасдвуйде, каспата”, – и кровь герцога Гиза?» [VI:269].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Кокто, Путеводитель по Прусту (имена)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments