?

Log in

No account? Create an account

Путеводитель по Прусту: Имена (31)

« previous entry | next entry »
Aug. 20th, 2018 | 01:41 pm

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Продолжаем букву «С»:

Шарль Сван (Charles Swann; swan – лебедь (фр.)), сын биржевого маклера, коллекционер, который «десять лет изучал архитектуру» [I:363]. Парижский особняк молодого Свана находился на престижнейшей Орлеанской набережной [I:57,310; на о-ве Сен-Луи], после женитьбы Сван с семьей поселился в «унылом квартале Елисейских полей», недалеко от Булонского леса [I:197,502].
Один из центральных героев «Поисков», Сван появляется в начале первого романа как сосед семьи Рассказчика в Комбре [I:54], владелец имения Тансонвиль [I:189]: «Обычно в гостях у нас был только Сван; если не считать случайных посетителей, он был почти единственным нашем гостем в Комбре, иногда приходившим по соседству к ужину (что случалось реже после его неудачной женитьбы, так как мои родные не принимали его жену), а иногда и после ужина, невзначай» [I:54]. Когда в вечерних сумерках в саду появлялся гость «…дедушка говорил: “Я узнаю голос Свана”. Свана действительно узнавали только по голосу; его нос с горбинкой, зеленые глаза, высокий лоб, светлые, почти рыжие волосы, причесанные под Брессана, – всё это было трудно разглядеть…» [I:55]. Сван – не просто сосед, но и близкий друг семьи Рассказчика: приблизительно за год до романа Свана и Одетты дед Рассказчика пригласил Свана на свадьбу своей дочери [I:383].
«Сван являлся одним из самых элегантны членов Джокей-клуба, близким другом графа Парижского и принца Уэльского, желанным гостем Сен-Жерменского предместья» [I:56], однако лишь несколько лет спустя после тех первых комбрейских встреч подросток-Рассказчик заинтересовался отцом Жильберты, своей подружки с Елисейских полей, в которую он влюбился: «Он и г-жа Сван – ведь дочка жила с ними, и ее занятия, игры, круг знакомств зависели от них – были… полны для меня… непроницаемой таинственности, томящего очарования. Всё, что их касалось, вызывало во мне ненасытное любопытство, и когда Сван (которого прежде, во времена его дружбы с моими родными, я часто видел и который не возбуждал во мне интереса) заходил за Жильбертой на Елисейские поля, то, как только мое сердце, начинавшееся колотиться при одном виде его серой шляпы и плаща с капюшоном, успокаивалось, Сван представлялся мне исторической личностью, о которой мы совсем немного читали, каждая черточка которой приковывает к себе наше внимание. Когда при мне говорили в Комбре о его приятельских отношениях с графом Парижским, на меня это не производило никакого впечатления, а теперь в этом было для меня что-то из ряда вон выходящее, как будто до Свана никто никогда не был знаком с Орлеанами… Он вежливо отвечал на поклоны подруг Жильберты и даже на мой, хотя был в ссоре с моими родными, но делал вид, что не узнает меня. (Эти его поклоны напоминали мне прежнего Свана…» [I:491-492].



Шарль Сван (Джереми Айронс) и Ориана де Лом, будущая герцогиня Германтская
Кадр из фильма «Любовь Свана» Фолькера Шлендорфа (1984)


Брак с Одеттой сильно изменил Свана. Подросток-Рассказчик отмечает, что «Сван часто бывал кое у кого из прежних знакомых, то есть у людей, принадлежавших к высшему свету. И все же, когда Сван говорил с нами о тех, у кого он недавно был, я замечал, что он делал выбор среди старых своих знакомых, руководствуясь вкусом отчасти художника, отчасти историка, выработавшим из него коллекционера… его может заинтересовать какая-нибудь знатная, хотя бы и деклассированная дама, потому что она была любовницей Листа или потому что один из романов Бальзака посвящен ее бабушке… Впрочем, Свану, отыскивавшему в обществе, таком, каково оно есть, имена, вписанные в него минувшим и еще поддающиеся прочтению, было мало наслаждения, испытываемого литератором или художником, – он находил удовольствие в пошловатом развлечении: составлять своего рода социальные букеты, группируя разнородные элементы, набирая людей отовсюду. Над приятельницами жены Сван проделывал неодинаковые опыты занимательной социологии… “Я собираюсь пригласить Котаров вместе с герцогиней Вандомской”, – смеясь, говорил он г-же Бонтан, предвкушая наслаждение, какое испытывает чревоугодник при мысли о том, что получится, если в соус вместо гвоздики положить кайенского перцу» [II:106-107].
Несколько лет спустя после разрыва отношений между Марселем и Жильбертой тяжело больной Сван посещает только что вернувшихся в Париж герцога и герцогиню Германтских (и собирающихся в тот же день на обед к маркизе де Сент-Эверт, на званый ужин к принцессе Германтской и на бал-маскарад) – Свана позвала Ориана, чтобы он показал ей «корректуру своей статьи о монетах Мальтийского ордена и… огромные фотографии этих монет с обеих сторон». В тот же момент у герцога присутствовал и Рассказчик: «Я очень давно не видел Свана и теперь некоторое время находился в недоумении: носил ли он раньше короткие усы, стригся ли бобриком; словом, я нашел в нем какую-то перемену; он и в самом деле очень “переменился”: он был очень болен, а болезнь так же резко меняет лицо, как отпущенная борода, как стрижка на прямой или косой пробор… Сван был одет элегантно, и в этой элегантности, похожей на элегантность его жены, улавливалось сочетание того, каким он стал, с тем, каким он был прежде… На мой поклон Сван ответил очаровательной улыбкой и сердечным рукопожатием, и это меня поразило: мы со Сваном так давно не видались, что сразу он мог бы меня не узнать; я выразил ему свое удивление; он захохотал, но так, как будто он на меня слегка рассердился, потом еще раз пожал мою руку: мысль, что что он может меня не узнать, как бы свидетельствовала о моих подозрениях – не выжил ли он из ума и не был ли он всегда ко мне равнодушен? А между тем мои подозрения были основательны: впоследствии я выяснил, что он узнал меня, только когда меня назвали по имени. Но после того, как герцог обратился ко мне, ни в выражении лица Свана, ни в выборе слов, ни в теме разговора, – ни в чем не проскользнуло, что это для него неожиданность: до того искусно и до того уверенно играл он роль светского человека. Он вносил в свою игру непринужденность и свойственную ему личную изобретательность… Так что поклон, который сделал старый клубмен, – это был не холодный и чопорный поклон светского человека, заботящегося о соблюдении формальностей, это был поклон действительно любезный, по-настоящему обворожительный» [III:583,587,588].



Шарль Сван (Эрик Руф), герцог и герцогиня Германтские
Кадр из фильма «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)

Так и не успевая посмотреть со Сваном доставленных фотографий, герцогиня, выходя к карете, предлагает ему весной отправиться вместе с ними в путешествие по Италии, на что Сван, улыбаясь, отвечает, что через несколько месяцев его уже не будет в живых – таков вердикт врачей. «…Однако я вас задерживаю, вы опоздаете на обед, – прибавил Сван; из вежливости он поставил себя на место герцога и герцогини, а он знал, что когда речь идет о светских приличиях, то смерть друга отступает для них на второй план. Но вежливость герцогини, хотя и невнятно, подсказала ей, что для Свана обед, на который она собиралась ехать, не так важен, как его смерть» [III:604-605].



Сван в разговоре с Орианой. Кадр из фильма 2011 г.


Впрочем, как и герцог с герцогиней, Сван этим же вечером появляется на званом ужине у принцессы Германтской, где его сразу же уводит от всех принц Жильбер [IV:70] и отчего, учитывая дрейфусарство Свана и всем известное антидрейфусарство принца, многие полагали, что между ними состоялся резкий разговор, а полковник де Фробервиль и вовсе утверждал, что Жидьбер «отказал ему от дома» [IV:93]. На самом деле всё обстояло ровно наоборот, о чем рассказчику в конце вечера поведал сам Сван: принц признался ему, что убедился в невиновности Дрейфуса и что принцесса тоже на стороне дрейфуссаров [IV:131,135].
Рассказчик с грустью всматривался в поразительно изменившееся лицо Свана: «То ли потому, что щеки у Свана впали, отчего лицо его стало меньше, то ли из-за артериосклероза… от которого лицо Свана стало красным, как у пьяницы, и который изуродовал его, как уродуются лица под действием морфина, но только нос Свана – нос Полишинеля, – в течение долгого времени остававшийся незаметным на привлекательном лице, теперь казался огромным, распухшим, багровым – такой нос скорее может быть у старого иудея, чем у любопытного Валуа. Впрочем, пожалуй, за последнее время на лице Свана особенно отчетливо проступили характерные внешние черты его расы, между тем как в его душе росло чувство нравственной солидарности с другими евреями – солидарности, о которой Сван всю свою жизнь как будто бы забывал и которую, наслаиваясь одно на другое, пробудили в нем смертельная болезнь, дело Дрейфуса и антисемитская пропаганда» [IV:109-110].
«Дрейфусарство сделало Свана удивительно непосредственным, оно произвело в нем еще более резкий сдвиг, произвело такой переворот, какого не произвела в нем женитьба на Одетте… на него нашло затмение, делавшее его смешным. Ко всему, чем он восторгался и от чего ему было тошно, он прилагал теперь новое мерило, дрейфусарство» [III:591-592]. Дрейфусарство угасающего Свана не вредило Одетте, чей салон всё более интересовал Сен-Жерменское предместье: «Про мужа и жену Свана говорили так: “Он впал в детство, он идиот, никто на него и внимания-то не обращает, считаются только с его женой, а она обворожительна”» [IV:177].
О смерти Свана упомянуто в четвертой книге «Поисков» [IV:321]. «Сван принадлежал к числу людей, которые долго жили иллюзиями любви и которые убедились, что, позаботившись о благосостоянии многих женщин и тем осчастливив их, они не заслужили признательности, не заслужили нежности; зато в своем ребенке они ощущают привязанность, которая воплощена даже в фамилии и благодаря которой они будут жить и после смерти» [II:156-157]. Впрочем, как выяснилось после его смерти, и это оказалось иллюзией: удочеренная новым мужем своей матери Жильберта Форшвиль предпочитала не вспоминать фамилию своего настоящего отца [VI:217-219]. «Иногда Сван говорил своей дочери, обнимая ее и целуя: “Хорошо иметь такую славную дочку! Когда твоего бедного папы уже не будет, то если о нем кто-нибудь и вспомнит, то непременно вместе с тобой и благодаря тебе”. Значит, он таил несмелую надежду, что будет продолжать жить в дочери, и при этом ошибался так же, как ошибается старый банкир, составивший завещание в пользу юной, безукоризненного поведения, танцовщицы, которую он содержит, и убеждающий себя, что он для нее только большой друг, но что она останется верна его памяти. И она держала себя безукоризненно, под столом наступая ножкой на ноги друзьям старого банкира, которые ей нравились, но – тайком, очаровывая всех своими отличными манерами, она будет носить траур по превосходному человеку, почувствует себя свободной от него, воспользуется не только его наличными деньгами, но и недвижимостью, автомобилями, которые он ей оставил, велит всюду стереть номера прежнего владельца, которого при его жизни она немножко стыдилась, и к радости получения дара у нее никогда не примешается сожаление. Иллюзии любви родительской, может быть, ничуть не меньше иллюзий другой любви; многие дочери видят в своем отце только старика, оставляющего им свое состояние. Пребывание Жильберты в гостиной Германтов не послужило поводом к тому, чтобы хоть когда-нибудь поговорить об ее отце, наоборот, оно послужило препятствием к тому, чтобы воспользоваться случаем, а такие случаи становились все реже. Вошло даже в привычку по поводу слов, сказанных Сваном, подаренных им вещей имени не называть, и даже та, что могла бы освежить, если не увековечить, память о нем, поспешила предать его кончину забвению» [VI:225-226].

Следующая группа персонажей, которую читатели «Поисков» видят глазами Шарля Свана, не включена в вики-список, но попала в наш путеводитель:
«Свора» лакеев в особняке Сент-Эверт; Как-то раз, вырвавшись из круга своей болезненной страсти к Одетте на один из музыкальных вечеров маркизы, Сван при входе в ее особняк «впервые обратил внимание на потревоженную неожиданным появлением запоздавшего гостя великолепную, разбредшуюся, ничем не занятую свору рослых выездных лакеев, дремавших на скамейках и сундуках, внезапно повернувших свои благородные острые профили, как у борзых собак, вскочивших и обступивших его.
Один из них, на вид особенно свирепый, в котором было что-то от палача на картине эпохи Возрождения, с неумолимым выражением лица направился к Свану и принял от него верхнее платье. Суровость его стального взгляда уравновешивалась мягкостью его нитяных перчаток; когда же он подошел к Свану, то, глядя на него, можно было подумать, что он преисполнен презрения к самому Свану и почтения к его шляпе. Рассчитанность движений лакея придавала той оторожности, с какою он взял у Свана шляпу, нечто педантичное, и было что-то почти трогательное в той бережности, с какою он держал ее в своих могучих руках. Затем он передал шляпу одному из помощников, робкому новичку, от ужаса метавшего во все стороны злобные взгляды и проявлявшему возбуждение, каким бывает охвачен пойманный зверь в первые часы неволи.
Поодаль о чем-то мечтал здоровенный детина в ливрее, неподвижный, скульптурный, ненужный, напоминавший чисто декоративного воина на одной из самых бурных картин Мантеньи…
По ступеням монументальной лестниц, где стояли другие лакеи, такие же громадные, – за их декоративность и мраморную неподвижность ей, как и лестнице во Дворце дожей, можно было присвоить название Лестницы гигантов…» [I:398-399]

Селеста Альбаре (Céleste Albaret), сестра Марии Жинест, одна из «девиц для поручений» в Гранд-отеле, прислуживавшая Рассказчику во время его второго посещения Бальбека.
«Несмотря на то, что живущему в отеле трудно было проникать в номера девиц для поручений, а девицам – в номера проживающих, у меня очень скоро завязалась очень крепкая, хотя и очень чистая дружба с мадемуазель Марией Жинест и г-жой Селестой Альбаре. Родились они у подошвы высоких гор в средней полосе Франции, на берегу ручьев и потоков (вода протекала под самым их домом, около которого вертелось мельничное колесо и который неоднократно затопляло), и это наложило известный отпечаток на их нрав. В самой стремительности и порывистости Марии Жинест была какая-то размеренность, а Селеста Альбаре, более вялая, томная, напоминала тихое озеро, но порой она вскипала, и тогда ее гнев можно было сравнить с паводком или с водоворотом, грозящим все снести, все смыть. Мария и Селеста часто заходили ко мне по утрам, когда я еще лежал в постели. Раньше мне не приходилось встречать женщин, которые были бы до такой степени невежественны по своей доброй воле, которые никаких знаний из школы не вынесли, но в языке которых была бы столь сильная примесь литературности, что, если бы не почти дикарская естественность тона, их речь могла бы показаться напыщенной. Я нарочно не сглаживаю фамильярности, какую Селеста допускала, говоря со мной – пока я макал в молоко рогалики – и мешая похвалы (которые я привожу здесь не для самовозвеличения, а чтобы прославить особенный дар Селесты) со столь же не заслуженными мной, но с ее стороны вполне искренними упреками, как будто бы заключавшимися в ее восклицаниях: “Ах вы, чертенок с волосами как вороново крыло! У, насмешник, хитрец! Не знаю, о чем думала ваша мать, когда была вами беременна, но только все у вас птичье. Посмотри, Мария: ведь правда, он чистит перышки, ловко вертит шейкой и весь такой легкий, что, кажется, вот сейчас полетит? До чего ж вам повезло, что вы родились в богатой семье! А то что бы с вами сталось, с таким небережливым? Гляди: он уронил рогалик на кровать и не стал есть. Да еще и молоко разлил вдобавок! Дайте я вам подвяжу салфетку, а то ведь вы обольетесь – такого дуралея и пентюха я отроду не видывала”. Тут мерным шумом потока разливалась Мария Жинест, осыпавшая сестру гневными укорами: “Да замолчи, Селеста! Ты совсем с ума сошла. Как ты смеешь так разговаривать с молодым человеком?” Селеста в ответ только улыбалась… Селеста была щедра на зоологические сравнения: она считала, что никто не знает, когда я сплю, – всю ночь я порхаю, как мотылек, а что днем я проворен, словно белка. “Знаешь, Мария, он вроде тех белок, что водятся у нас: такие шустрые – глаз за ними не уследит”. – “Но ты же знаешь, Селеста, что он не любит, чтобы ему подвязывали салфетку, когда он ест”. – “Это не потому, что не любит, – он все делает по-своему. Он важный барин, и ему хочется показать, что он важный барин. Потребует, чтоб ему десять раз меняли простыни, – и переменят, он своего добьется. Вчерашние понесли в прачечную, а сегодня не успели переменить – стели другие. Правильно я сказала, что ему нельзя было родиться от бедняков. Смотри: волосы у него встопорщились, взъерошились от злости, словно перья у птицы. Ах ты, птышенок!” Тут уж не только Мария, но и я выражал неудовольствие – я вовсе не корчил из себя важного барина. Однако Селеста не желала верить, что я действительно человек скромный, и прерывала меня: “Ах, притворщик! Ах, воплощенная кротость! Ах, плутяга, хитрец из хитрецов, злючка из злючек! Ах, Мольер!” (Это была единственно известная ей фамилия писателя, но меня она так называла потому, что представляла себе Мольера человеком, способным не только сочинять, но и ломать комедии.) “Селеста!” – прикрикивала на нее Мария – она не знала фамилии “Мольер” и боялась, что в ней тоже есть что-то для меня оскорбительное. Лицо Селесты снова расплывалось в улыбке» [IV:292-294].
«Сестры никогда ничего не читали, даже газет. Как-то раз они увидели у меня на кровати книжку. Это был сборник чудесных стихов малоизвестного поэта Сен-Леже Леже. Селеста прочла несколько страниц и обратилась ко мне с вопросом: “А вы уверены, что это стихи, а не загадки?” Конечно, для человека, выучившего в детстве только одно стихотворение: “Под луной вся сирень отцветает”, переход был чересчур резок. Мне сдается, что их упорное нежелание чему-нибудь учиться отчасти объяснялось нездоровым климатом их родных мест. А между тем они были не менее талантливы, чем иные поэты, но только скромнее многих из них» [IV:296-297].
«Селеста иногда упрекала своего мужа в том, что он ее не понимает, а я поражался тому, как он ее терпит. Временами она, дрожащая от злобы, готовая все сокрушить, была отвратительна. Говорят, будто соленая жидкость, которую представляет собой наша кровь, есть не что иное, как сохраняющийся внутри нашего организма остаток изначальной морской стихии. Вот так же, мне думается, и Селеста не только в гневе, но и в угнетенном состоянии хранила в себе ритм ручьев своей родины. Силы у нее иссякали, как у ручьев: она действительно высыхала. Тогда ничто не могло оживить ее. И вдруг кровообращение возобновлялось в ее большом, пышном и легком теле. Вода опять начинала струиться под прозрачной опаловостью ее голубоватой кожи. Она улыбалась солнцу и все голубела и голубела» [IV:297].
«Франсуаза была очень недовольна тем, что эти две, как она их называла, “обольстительницы” приходят ко мне и ведут такие разговоры. Директор, вменявший в обязанность своим служащим следить за всем, происходит в отеле, сделал мне даже серьезное замечание, что проживающим не подобает болтать с находящимися на поручениях. Я же ставил моих “обольстительниц” выше всех дам, проживавших в отеле, но так как я был уверен, что директор меня не поймет, то ничего ему не ответил, а только рассмеялся. И сестры по-прежнему меня навещали» [IV:295-296].



Прототип: Пруст дает этому персонажу точное имя своей реальной горничной и секретаря, Селесты Альбаре (1891-1984), урожденной Жинест, служившей у него с 1913 года, автора книги воспоминаний «Господин Пруст» (1973). «С 1913 года хозяйство Пруста вела Селеста Альбаре. Это была молодая, красивая, хорошо сложенная женщина, говорившая на приятном Французском, характер которой отличался спокойной властностью. Она вошла в жизнь Пруста, став женой Одилоне Альбаре, чье такси было полностью в распоряжении Марселя… Если Пруст работал или отдыхал, запрещалось беспокоить его ради чего бы то ни было. Каждый день он читал Селесте вслух свою почту, с комментариями, по которым она должна была чутьем угадывать, согласится он или нет принять ту или иную особу; назначит ли свидание, пообедает ли вне дома, или поужинает в ресторане. Именно она общалась с внешним миром, ходила звонить по телефону в соседнее кафе, к “людям из Пюи-де-Дома”. Селеста переняла у Марселя много его привычек, манеру строить фразу, вплоть до интонаций голоса. Она, как и он, передразнивала его друзей. “Когда на следующий вечер Селеста открыла мне дверь, – рассказывает Жид, – то, передав сожаления Пруста о том, что он не смог меня принять, добавила: «Хозяин просит господина Жида убедить себя, что он беспрестанно думает о нем». Я тотчас же записал эту фразу…”» [Моруа Андре. В поисках Марселя Пруста. С-Пб., 2000, с.306,308-309,338; цитируются «Дневники» А.Жида (1939)] https://fr.wikipedia.org/wiki/C%C3%A9leste_Albaret
В экранизациях: Матильда Сенье – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.

Link | Leave a comment |

Comments {0}