Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Categories:

Путеводитель по Прусту: Имена (32)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Продолжаем букву «С»:

де Сен-Лу-ан-Бре, Робер (Robert de Saint-Loup ou Saint-Loup-en-Bray), маркиз, сын де Марсантов, племянник по матери барона де Шарлю, герцога и герцогини Германтских, внучатый племянник маркизы де Вильпаризи; ближайший друг рассказчика, который восхищается его благородством и свободным интеллектом, не скованным классовыми предрассудками.
Они познакомились во время первого пребывания юноши-Рассказчика в Бальбеке, куда Робер, проходивший гарнизонную службу в недалеко расположенном Донсьере [II:330], приехал в отпуск, чтобы навестить маркизу. Облик юного маркиза поразил Рассказчика еще до их знакомства: «Как-то, в жаркий день, когда я сидел в полумраке столовой, защищаемой от солнца, окрашивавшего ее в желтый цвет, занавесками, меж которыми просверкивала синева моря, я увидел между взморьем и проезжей дорогой высокого, стройного молодого человека с открытой шеей, гордо поднятой головой, пронзительным взглядом и такой светлой кожей и такими золотистыми волосами, словно они вобрали в себя весь солнечный свет. На юноше был костюм из мягкой кремовой ткани, который, как мне казалось, подошел бы женщине, а никак не мужчине, и тонкость которого не менее живо, чем прохлада в столовой, напоминала о том, что день нынче ясный, о том, как жарко снаружи; шагал он быстро. Его глаза были такого же цвета, как море, и с одного из них поминутно спадал монокль… Он быстрым шагом прошел через вестибюль, словно гнался за моноклем, порхавшим перед ним, как мотылек» [II:330-331].



Робер де Сен-Лу
Кадр из фильма 2011 г.

Их знакомству предшествовало негативное впечатление Рассказчика от поведения Сен-Лу: «Надменность, которую я угадывал в маркизе де Сен-Лу, и заключавшаяся в ней врожденная черствость обнаруживалась в его манере держать себя, когда он проходил мимо, всегда негнущийся, все так же высоко подняв голову, с безучастным взглядом, более чем безжалостным – не выражавшим даже того неопределенного уважения, какое мы испытываем к правах других людей, даже если эти люди незнакомы с нашей теткой, и в силу которого я относился к пожилой даме иначе, чем к уличному фонарю… Маркиза де Вильпаризи невольно содействовала тому, что основные, для меня уже несомненные черты характера ее племянника выступили еще раз в тот день, когда я столкнулся с ними обоими на очень узкой дорожке, и маркизе ничего иного не оставалось, как познакомить меня с ним. Он точно не слышал, что ему называют чье-то имя, ни один мускул не дрогнул в его лице; в самом равнодушии, в пустоте его глаз, в которых не блеснул даже слабый луч человеческого чувства, было что-то преувеличенное, делавшее их похожими на неодушевленные зеркала. Потом, остановив на мне этот тяжелый взгляд, точно с целью, прежде чем ответить мне на поклон, узнать, кто я такой, он резким движением, казалось, вызванным скорее чисто мускульным рефлексом, чем актом воли, протянул мне руку. Когда же, на другой день, мне передали его визитную карточку, я подумал, что он, по крайней мере, вызывает меня на дуэль. Но он говорил со мной только о литературе и после долгой беседы заявил, что ему очень бы хотелось проводить со мной несколько часов в день. Во время нашего свидания он не только проявил живой интерес к духовным ценностям, но и выразил мне симпатию, не вязавшуюся с его вчерашним поклоном. Убедившись, что так он здоровается со всеми, я понял, что это всего лишь светское правило, которое усвоили некоторые члены его семьи и которому его мать, стремившаяся к тому, чтобы он получил блестящее воспитание, подчинила его тело… Когда обряд заклинания был совершен, презрительное это существо, точно злая фея, сбрасывающая свою личину и околдовывающая волшебными чарами, у меня на глазах преобразилась в самого любезного, самого предупредительного молодого человека, каких мне когда-либо приходилось встречать» [II:332-334].
«Этот молодой человек, по виду – презрительный аристократ и спортсмен, относился с уважением и интересом только к духовным ценностям, особенно к модернистским течениям в литературе и искусстве… Это был один из тех восторженных “интеллигентов”, которые вечно погружены в чтение книг, заняты только высокими мыслями. В Сен-Лу проявление этой тенденции, крайне отвлеченной и весьма далекой от моих повседневных забот, хоть и казалось мне трогательным, но немножко надоедало» [II:334-335]. «Мне казалось, что Сен-Лу чересчур серьезен, а Сен-Лу, не понимал, что я недостаточно серьезен. Судя обо всем с точки зрения интеллектуальной, не постигая радостей фантазии, иные из которых представлялись ему ничтожными, он дивился, как это я – я, которого он ставил гораздо выше себя, – мог испытывать к ним влечение» [II:336].
«В душевной и физической легкости, благодаря которой любезность Сен-Лу казалась особенно прелестной, в непринужденности, с какой он предлагал экипаж моей бабушке и затем подсаживал ее, в ловкости, с какой он, боясь, что мне холодно, спрыгивал с козел, чтобы накинуть мне на плечи свое пальто, я ощущал не только наследственную прыткость знаменитых охотников, каких было много в роду этого юноши, ценившего только интеллект, их презрение к богатству, которое, сосуществуя в нем с желанием быть богатым единственно для того, чтобы как можно лучше принять друзей, заставляло его небрежно бросать к их ногам окружавшее его великолепие» [II:339].
«Подобно тому как маркизе де Вильпаризи надо было быть очень серьезной, чтобы и в беседах ее, и в мемуарах чувствовалось легкомыслие, – а ведь легкомыслие всегда рассудочно, – так для того, чтобы тело Сен-Лу стало насквозь аристократичным, аристократизму надо было выветриться из его мыслей, устремленных к более высоким предметам, и, пропитав его тело, проступит в нем неосознанными благородными очертаниями. Вот почему умственное изящество сочеталось в нем с изяществом физическим, а если бы он не отличался умственным изяществом, то его физическое изящество было бы несовершенным» [III:418].



Робер де Сен-Лу, Ориана и Марсель (со спины)
Кадр из фильма 2011 г.


Лицом Сен-Лу отдаленно напоминал Рассказчику герцогиню Германтскую: «Позднее, разглядывая Робера, я обнаружил, что он до некоторой степени был фотографией своей тетки, и в этом заключалась тайна, почти также сильно волновавшая меня: его лицо было в родстве с ее лицом не по прямой линии, а все-таки что-то общее у них было. Черты герцогини Германтской, прикрепившиеся к ее образу в моем еще комбрейском впечатлении от нее, – нос, точно клюв у сокола, острые глаза, казалось, помогли создать другой вариант, похожий, но утонченный, из очень нежной кожи: лицо Робера, которое почти что накладывалось на лицо тетки» [III:77].
Следующей зимой Рассказчик приезжает к Роберу в кавалерийскую школу в Донсьере и становится свидетелем его страстного увлечения актрисой, в которой узнает кокотку Рахиль из дома свиданий.
После разрыва с Рахилью Сен-Лу некоторое время служил в Марокко, периодически наведываясь в Париже [III:349].
Два года спустя Сен-Лу незамедлительно приходит на помощь Рассказчику и отправляется из Парижа в Турень к г-же Бонтан, тете покинувшей его Альбертины, чтобы попытаться вернуть ее [VI:28-74]. Робер не помнит Альбертину в лицо, и Рассказчик дает ее снимок: «Наконец я нашел фотографию. “Она бесспорно обворожительна”, – сказал Робер, не видя, что я протягиваю ему карточку. Потом он ее разглядел, подержал в руках. Его лицо выражало тупое изумление. “Вот эту девушку ты любишь?” – проговорил он в конце концов таким тоном, в котором удивление было смягчено боязнью меня рассердить. Он не сделал никакого замечания, он принял задумчивый, настороженный вид, отчасти снисходительный, какой принимают, входя к больному, пусть бы до этого он был человеком замечательным и близким вашим другом, но теперь он ни то, ни другое – он стал буйным помешанным, и он рассказывает вам о явившемся ему небожителе, продолжающем ему являться там, где вы, человек здоровый, не видите ничего, кроме круглого столика на одной ножке. Я сразу понял удивление Робера и то, что я точно так же изумился, когда увидел его возлюбленную, с тою лишь разницей, что узнал в ней женщину, с которой прежде был знаком, тогда как он полагал, что никогда не видел Альбертину. Но, конечно, мы смотрели на одну и ту же девушку совершенно по-разному. Когда Робер увидел фотографию Альбертины, его вывело из равновесия …чувство, говорившее: “Как! Из-за нее он мог так портить себе кровь, так страдать, наделать столько глупостей”» [VI:30-31]. Рассказчик, готовый любой ценой вернуть себе Альбертину, поручает Роберу фактически подкупить г-жу Бонтан: «…в этой истории с тридцатью тысячами франков не было ничего невероятного... Подобного рода история представлялась возможной, но все в ней было не так, и эта доля истины была как раз ложь. И все же мы друг другу продолжали лгать, Робер и я, как во время любого разговора, когда один приятель искренне хочет помочь другому, находящемуся во власти безнадежной любви. Друг советует, поддерживает, утешает, он способен по­жалеть несчастного, но он не способен почувствовать несчастье, и чем ближе друг, тем больше он лжет. А другой признается, в какой помощи он нуждается, но и только, тщательно скрывая все остальное. Однако счастлив все же тот, кто берет на себя все тяготы, кто разъезжает, кто выполняет поручение, но не страдает. Я был сейчас тем, кем Робер был в Донсьере и думал, что Рахиль его бросила. “Ну, уж как хочешь. Если меня публично оскорбят, я готов вынести это ради тебя. И потом, хотя в этой шитой белыми нитками сделке есть, по-моему, что-то глупое, но ведь я же отлично знаю, что в нашем мире существуют герцогини, да к тому же еще святоши из святош, которые ради тридцати тысяч франков пойдут на нечто худшее, чем сказать племяннице, чтобы она не задерживалась в Турени. Словом, я вдвойне рад оказать тебе услугу, потому что мне необходимо с тобой встречаться. Если я женюсь, – добавил он, – разве мы не будем видеться еще чаще, разве мой дом не станет отчасти твоим?..”» [VI:36].
В то время Рассказчик еще ничего не знал о гомосексуальной стороне жизни Сен-Лу, она откроется ему позже. Поэтому некоторые моменты в поведении Робера он воспринимает либо как проявления его утонченных дружеских чувств, либо как неподдающиеся объяснению. «Пока я искал в альбоме фотографическую карточку, он ласково гладил меня по лбу – как бы утешая. Меня тронуло его сочувствие. Ему не нужно было расставаться с Рахилью. То, что он тогда испытал, было еще сравнительно недавно, так что он не мог не проникнуться ко мне симпатией, не почувствовать особой жалости к подобного рода страданиям, так же как вы ощущаете особую близость к человеку, у которого та же болезнь, что и у вас. Да и потом он так меня любил, что самая мысль о моих мучениях была ему невыносима» [VI:29]. Когда Сен-Лу, вернувшись в Париж, приехал к Рассказчику, тот, «сгорая от нетерпения», поджидал его на лестнице: «…как вдруг до меня до­неслись слова: “Что? Вы затрудняетесь выставить неприятного вам субъекта? Да это же легче легкого! Стоит, к примеру, спрятать вещи, которые он должен принести; господа торопятся, зовут его, он ничего не находит, теряет голову; разгневанная тетя скажет: «Да что это с ним?» Когда же он явится с опозданием, все на него накинутся, а у него не будет того, что нужно. Можете быть уверены, что на четвертый или пятый раз его уволят, и уж непременно уволят, если вы испачкаете то, что он должен принести чистым; таких подвохов существует великое множество”. Я был до того растерян, что потерял дар речи, оттого что эти жестокие макиавеллиевы слова произнес голос Сен-Лу. А я-то всегда считал его таким добрым, таким отзывчивым к горестям ближних, – вот почему его слова произвели на меня такое же впечатление, как если бы он репетировал роль сатаны; но нет, он говорил от своего имени. “Да ведь каждому нужно заработать себе на жизнь”, – сказал его собеседник, – по его голосу я узнал одного из выездных лакеев герцогини Германтской. “Плевать вам на него, если только вы останетесь в выигрыше! – с раздражением возразил Сен-Лу. – Кроме того, вам будет доставлять удовольствие смотреть на козла отпущения. Вы можете опрокидывать чернильницы на его ливрею перед самым его выходом во время званого обеда, не давать ему ни минуты покоя, и в конце концов он сообразит, что самое лучшее – подобру-поздорову убраться. Да вам и я помогу, скажу тете, что я вами восхищаюсь: как это у вас хватает терпения служить вместе с таким олухом и неряхой?” Тут по­казался я, Сен-Лу ко мне подошел, но мое доверие к нему было поколеблено, едва я услышал его слова, не вязавшиеся с моим давно сложившимся представлением о нем. И я спрашивал себя, не сыграл ли тот, кто способен так жестоко поступить с несчастным, роль предателя по отношению ко мне, исполняя поручение к г-же Бонтан?» [VI:75-76].
Когда стало известно о предстоящей свадьбе его друга Робера и Жильберты, Расказчик задавался вопрос, почему Сен-Лу не обмолвился с ним о предстоящей женитьбе? «Заметки в газетах, касавшиеся Сен-Лу, чьи предки королевского рода там перечислялись, придавали особое величие моему другу, но от этого мне только становилось тяжелее на душе, будто он внезапно переродился, сделался потомком Роберта Сильного, а не моим другом, который еще так недавно садился в машине рядом с шофером, чтобы мне удобнее было ехать сзади; мне было грустно от того, что я не предугадал его женитьбу на Жильберте, что они представились мне в письме совсем другими, чем накануне, хотя мне следовало принять во внимание, что он человек занятой и что браки часто совершаются именно так, вдруг, вместо брака не состоявшегося» [VI:274].
Сен-Лу «подал в отставку на момент женитьбы» [VII:6]. В первое время после свадьбы отношения Робера и Жильберты казались безоблачным семейным счастьем, хотя и несколько камерным: «Все еще помнили, что самые торжественные, самые изысканные приемы в Париже, не уступавшие приемам у принцессы Германтской, были приемы у виконтессы де Марсант, матери Сен-Лу. В последнее время гостиная Одетты, не пользовавшаяся такой славой, тем не менее была столь же ослепительна, роскошна и элегантна. Сен-Лу, счастливый тем, что, благодаря большому состоянию жены, у него теперь есть все, чего только можно пожелать для своего благоденствия, думал лишь о том, чтобы спокойно провести вечер после хорошего ужина, на который приходили музыканты услаждать его слух прекрасной музыкой. Этот молодой человек, одно время казавшийся таким гордым, таким честолюбивым, приглашал побыть среди всей этой роскоши своих приятелей, которых не приняла бы его мать. Жильберта претворяла в жизнь слова Свана: “Качество не имеет для меня большого значения – я опасаюсь количества”. Сен-Лу, благоговевший перед женой и потому, что он ее любил, и потому, что этой необычайной роскошью он был обязан ей, ни в чем ей не противоречил, тем более что их вкусы сходились. У них были самые красивые лошади, самая красивая яхта, но хозяева брали с собой только двух гостей. В Париже к ним ежевечерне приходили поужинать трое-четверо друзей, но не больше. Таким образом, в силу непредвиденного и, однако, естественного упадка, каждая из двух огромных материнских вольер была заменена тихим гнездом» [VI:279-280].
Некоторое время спустя Рассказчик, в очередной раз приехавший в Бальбек, встречает там и Жильберту с мужем, получившим длительный отпуск. В ресторане «Сен-Лу сидел рядом с уже беременной Жильбертой (впоследствии ему пришлось делать ей детей без передышки)» [VI:345].
Еще до Бальбека Рассказчику стало известно, «что Жильберта несчастна, что Робер обманул ее, но не так, как думали все, как, может быть, предполагала она сама, как, во всяком случае, она об этом рассказывала. В ней говорили самолюбие, желание обмануть других, обмануть самое себя, свойственная обманутым уверенность в том, что им известны все формы предательств, – хотя им известны далеко не все, – тем более что Робер, как настоящий племянник де Шарлю, афишировал свою близость с женщинами, которых он компрометировал и которых все, не исключая Жильберты, считали его любовницами… В свете поговаривали, что он не очень-то церемонится: на вечерах не отходит от какой-нибудь дамы, а потом уводит, предоставляя маркизе де Сен-Лу добираться до дому, как ей заблагорассудится. Того, кто стал бы утверждать, что другая женщина, которую он таким образом компрометировал, на самом деле не его любовница, сочли бы за наивного человека, не видящего дальше своего носа. Но я, к несчастью, был близок к истине, – к истине, причинившей мне острую боль, – благодаря нескольким словам, вырвав­шимся у Жюпьена. Как же я был потрясен, когда, за несколько месяцев до отъезда в Тансонвиль, я поехал проведать де Шарлю, у которого обнаружилась внушавшая тревогу сердечная болезнь, и, разговаривая с Жюпьеном, которого я застал одного, увидел любовное послание, адресованное Роберу, подписанное Бобетта и перехваченное маркизой де Сен-Лу! От прежнего фактотума барона я узнал, что лицо, подписывающееся Бобеттой, есть не кто иной, как скрипач-хроникер, который оставил глубокий след в жизни де Шарлю» [VI:284-285]. «Мне стало ясно, что между Робером и его женой едва не произошло разрыва (хотя даже Жильберта хорошенько не поняла, в чем тут дело), и только виконтесса де Марсант, любящая мать, тщеславная, философски смотревшая на вещи, все уладила и восстановила мир. Она принадлежала к тем кругам, где беспрерывно учащающееся смешение кровей и обеднение поместий способствуют в области страстей, равно как и в области материальных интересов, процветанию пороков и компромиссов… Может быть, сметанный ею на живую нитку брак Робера с Жильбертой причинил ей меньше горя и стоил ей не таких горьких слез, как заставить его порвать с Рахилью: она боялась, как бы он не связался с другой кокоткой, – а может быть, и с той же, потому что Робер долго не мог забыть Рахиль, – хотя эта новая связь могла стать для него спасением. Теперь я понял, что Робер хотел мне сказать у принцессы Германтской: “Жаль, что у твоей бальбекской подружки нет такого состояния, которое нужно моей матери. Я думаю, мы бы с ней поладили”. Он хотел сказать, что она – из Гоморры, а он – из Содома, или, может быть, если он еще и не был из Содома, то ему уже тогда нравились только такие женщины, которые были связаны с другими» [VI:286-287].
«Да, Жюпьен очень быстро установил новую, столь отличную от общепринятой ориентацию Робера в частности половых склонностей, но разговор, что у меня произошел с Эме и крайне расстроил меня, продемонстрировал, что это отклонение, этот резкий поворот во вкусах произошел много раньше… “Еще в тот год, когда вы в первый раз приехали в Бальбек, господин маркиз заперся с моим лифтером под предлогом, что ему нужно проявить фотографии вашей бабушки. Мальчишка даже собирался подать жалобу, и нам с трудом удалось замять это дело”… я ему поверил, хотя полной уверенности у меня быть не могло; события мы видим всегда только с какой-то одной стороны… Само собой, приключение Сен-Лу с лифтером, если только оно действительно имело место, не вмещалось в рамки банального действия вроде отправки письма, подобно тому как человек, знающий из всего Вагнера лишь дуэт из “Лоэнгрина”, не способенпредставить себе прелюдию к “Тристану”… И тем не менее мне припомнилось, что однажды в Донсьере, когда я отправлялся на ужин к Вердюренам, Сен-Лу взглянул на Чарли [Мореля], довольно долго на него смотрел, а потом бросил мне: “Забавно, в нем есть что-то от Рахили. Тебя это не поражает? Я нахожу, что у них есть что-то общее. Впрочем, мне это неинтересно”. И однако же взгляд его еще долго оставался рассеянным, как бывает, когда вдруг подумаешь, прежде чем сесть за партию в карты или отправиться обедать в город, о путешествии в дальние страны, о котором давно мечтаешь, но которого никогда не совершишь, и оттого на мгновение ощутишь грусть» [VI:345-348].
«В свое время он занимался, вплоть до самых ничтожных мелочей, хозяйством Рахили, во-первых, потому что она ничего в нем не смыслила, во-вторых, потому что он был страшно ревнив и хотел железной рукой держать прислугу; поэтому он смог взять на себя управление имуществом жены и хозяйством и исполнял весьма искусно и со знанием дела роль, с которой Жильберта, возможно, не сумела бы справиться, отчего с удовольствием свалила ее на него. Однако, надо думать, взялся он за это главным образом для того, чтобы выкраивать деньги для Чарльза, экономя даже на свечных огарках; содержание ему было положено весьма щедрое, но Жильберта об этом не должна была знать, чтобы не расстраиваться» [VI:352].




Робер де Сен-Лу. Кадр из фильма 1999 г.

«По мере того как господин де Шарлюс* оседал, Робер (разумеется, он был гораздо моложе…) становился стройнее, стремительней – противоположное следствие того же порока. Эта его стремительность могла иметь совершенно различные психологические причины: страх быть замеченным, желание не показать этого страха, лихорадочность движений, что родится от недовольства собой и еще от тоски. Когда-то он имел привычку посещать некие злачные места, и поскольку не хотел быть замеченным ни входящим туда, ни выходящим оттуда, он словно поглощал себя сам, чтобы предоставить недоброжелательным взглядам гипотетических прохожих как можно меньше пространства для обозрения, так одним махом взлетают по лестнице. И эта порывистость так в нем и осталась» [VII:6; ср. с описанием Леграндена – VI:276]
«Став – во всяком случае, в этот непростой для него период – гораздо жестче и суше, чем прежде, он почти не проявлял теплых чувств по отношению к своим друзьям, например, ко мне. Зато он был преувеличенно внимателен к Жильберте, что зачастую напоминало дурное комедиантство и выглядело довольно неприятно. Не то чтобы в действительности Жильберта была ему безразлична. Нет, Робер любил ее. Но он все время лгал ей – все его уловки были шиты белыми нитками, а ложь оказывалось легко разоблачить» [VII:7].
«…мне однажды представилась возможность – это я немного забегаю вперед, поскольку все еще нахожусь в Тансонвиле, – понаблюдать за ним в свете, причем издалека, где его манера речи, несмотря ни на что, выразительная, яркая, живо напомнила мне о прошлом, но я был поражен, насколько он изменился. Он все больше и больше походил на свою мать, то чуть высокомерное изящество, которое он от нее унаследовал и которое у нее было безупречным благодаря превосходному воспитанию, у него казалось еще более заметным и даже несколько нарочитым, проницательный взгляд, свойственный всем Германтам, делал его похожим на исследователя, казалось, он не просто смотрит, а внимательно изучает место, где ему случилось оказаться, хотя происходило это почти бессознательно, словно бы по привычке или повинуясь какому-то животному инстинкту. Цвет, который был ему свойствен больше, чем всем остальным Германтам, – золото, материализовавшееся из солнечного света, – этот цвет, даже недвижный, создавал вокруг него диковинное оперенье и превращал его в нечто столь драгоценное и единственное в своем роде, что им хотелось завладеть, как орнитологу – редким экземпляром для своей коллекции, но мало этого, если этот превратившийся в птицу свет начинал двигаться, перемещаться, когда, к примеру, Робер де Сен-Лу появлялся на приеме, где оказывался и я тоже, он так изящно и в то же время горделиво вскидывал уже начинающую лысеть голову с золотым хохолком волос, да и сам поворот шеи казался настолько более гибким, гордым и изысканным, чем это можно было бы себе представить у человеческого существа, что помимо любопытства и восхищения, которые он вам внушал – причем природу этих чувств вам трудно было бы определить: то ли это светское любопытство, то ли зоологическое, – вы неизбежно задавались вопросом: где все это происходит – в предместье Сен-Жермен или в Ботаническом саду, и вообще, кто перед вами – высокий господин пересекает гостиную или по клетке прохаживается птица? Впрочем, все это обращение к недолговечному изяществу Германтов с их вытянутым носом-клювом, острыми глазами – все это весьма подходило его новому пороку и подчеркивало его. И чем дальше, тем больше походил он на тех, кого Бальзак называл “тетками”» [VI:11-12].
В августе 1914 года Рассказчик несколько раз встречался в Париже с Альбером Блоком и Сен-Лу: «Блок не осознавал патриотизма Робера просто потому, что тот его никак не показывал. Если, будучи признан “годным”, Блок со злостью излагал нам свои антимилитаристские взгляды, то поначалу, когда он полагал, что по причине близорукости призыв ему не грозит, его политическим кредо был шовинизм. А Сен-Лу был не способен на подобные декларации, и главной причиной тому являлась нравственная деликатность, не позволяющая публично выражать чувства, слишком глубокие и к тому же совершенно естественные… Он не позволял себе выражать подобные чувства еще и потому, что ум его был в каком-то смысле нравственен. У по-настоящему серьезных людей, занимающихся умственным трудом, присутствует некое отвращение ко всем тем, кто превращает в литературу все, что делает, извлекает из этого пользу» [VII:51-52].
Весной [VII:75] 1916 г., во время второго приезда Рассказчика в Париж, туда на несколько дней с фронта приезжает Сен-Лу, и, в поисках Мореля, коротко навещает Рассказчика [VII:68-72], который отмечает: «если война и не обострила ум Сен-Лу, ум этот, благодаря эволюции, в которой наследственность играла не последнюю роль, приобрел блеск, не виданный мною прежде. Как непохож он был на того юного блондинчика, с которым кокетничали шикарные дамы, или на желающего таковым казаться, на того болтуна, доктринера, беспрестанно играющего словами! Принадлежа к другому поколению, выросши на другом стволе, словно актер, что примеряет на себя роль, сыгранную некогда Брессаном или Делоне, он был, казалось, преемником – розоволицым, светловолосым и золотистым, в то время как тот, другой, состоял, казалось, всего из двух цветов: мрачно-черного и ослепительно-белого – господина де Шарлюса… Сен-Лу, по правде говоря, было далеко до по-настоящему сильного своеобразия своего дяди. Но он был приветлив и очарователен в той же степени, в какой тот, другой, был подозрителен и ревнив. Он был по-прежнему свеж и мил, как и в Бальбеке, в ореоле золотистых волос. Единственное, в чем дядя не мог его превзойти, была приверженность духу предместья Сен-Жермен, которым проникнуты все те, кому кажется, что они далеки от него, как никогда, и которое внушает уважение у интеллектуалов незнатного происхождения (что делает любую революцию бессмысленной и несправедливой), и наполняет их глупым самодовольством. От этой первоначальной смеси униженности и гордыни, приобретенной любознательности и врожденной властности, господин де Шарлюс и Сен-Лу разными путями, обладая противоположными мнениями, стали, с интервалом в одно поколение, интеллектуалами, которых занимает всякая свежая идея, и краснобаями, которых ни один собеседник не может заставить замолчать» [VII:72-73].
В тот же вечер Рассказчик, случайно оказавшись около еще неизвестного ему заведения Жюпьена, обратив внимание на стремительно покинувшего этот дом офицера: «…что-то поразило меня, не его лицо, которого я не видел, и не мундир, скрытый широкой накидкой, а странное несоответствие между довольно значительным расстоянием, на которое переместилось его тело, и той стремительностью, с какой произошло это перемещение, больше похожее на попытку выскользнуть из засады. Это впечатление было таким отчетливым, что я тотчас подумал, хотя и не могу сказать, что узнал его – речь даже не о внешности, не о гибкости, не о походке и не о стремительности Сен-Лу – о той вездесущности, что являлась особым свойством его натуры. Офицер, умеющий в столь короткое время занять столько точек в пространстве, исчез, не заметив меня на перекрестке» [VII:126]. Войдя в это заведение, Рассказчик в какой-то момент узнает, что там только что был найден «на полу крест “За боевые заслуги”» [VII:136]; а по возвращение домой узнает от Франсуазы, «что заходил Сен-Лу, извинялся, хотел посмотреть, не уронил ли он где-нибудь в доме во время своего утреннего визита ко мне военный крест. Потому что только сейчас заметил, что где-то его потерял» [VII:157].
«Мой отъезд из Парижа задержался из-за известия, которое причинило мне столько печали, что я какое-то время был просто не в силах отправиться в путь. Я узнал о смерти Робера де Сен-Лу, убитого на следующий день после возвращения на фронт, когда он прикрывал отход своих солдат… последними словами, которые я услышал от него шесть дней назад, были начальные строки романса Шумана, которые он напел мне, стоя на лестнице, по-немецки, и я еще, опасаясь соседей, просил его петь потише. Привыкший благодаря в высшей степени изысканному воспитанию избегать всяких восхвалений, равно как и оскорблений, и вообще любых красивых фраз и позерства, он, как и в момент мобилизации, не мог позволить себе перед врагом того, что, быть может, спасло бы ему жизнь; он стремился сделать свое присутствие незаметнее рядом с другими, в этом был он весь, когда, например, шел с непокрытой головой проводить меня до фиакра и сам захлопывал дверцу каждый раз, когда я уходил от него» [VII:163].
В числе прототипов:



– маркиз Луи Сюше д`Альбуфера (Louis Suchet d'Albufera, 1877-1953), любовник Луизы де Морнан (Louisa de Mornand). Селеста Альбаре вспоминала, что Д`Альбуфера поссорился с Прустом после того, как «узнал себя в кавалере де Сен-Лу, особенно там, где он спорит с актрисой, – это описано, если не ошибаюсь, в «Содоме и Гоморре». Несомненно, такая сцена весьма напоминала то, что бывало у него с Луизой де Морнан, о чем был осведомлен и г-н Пруст» [Альбаре Селеста. Господин Пруст. Воспоминания, записанные Жоржем Бельмоном. С-Пб., 2002, гл.XX].





– граф Бертран де Фенелон (Bertrand Alfred Marie de Salignac-Fénelon, 1878-1914), дипломат, друг Пруста; в 1914 г. пошел добровольцем на фронт и погиб в первом же бою. http://www.wikiwand.com/fr/Bertrand_de_F%C3%A9nelon
В экранизациях:
Паскаль Греггори – «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)
Энди Жилле – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)

де Сен-Лу, мадемуазель, дочь Робера де Сен-Лу и Жильберты. В финале «Поисков» на приеме принца Германтского Рассказчик встречает Жильберту, которая представляет ему свою юную дочь, девушку «лет шестнадцати», высокого роста:



Жильберта и мадмуазель де Сен-Лу. Кадр из фильма 2011 г.

«Я спросил ее, радовался ли Робер, что у него дочь: “О! он очень ею гордился. Но разумеется, я все же полагаю, учитывая его вкусы, – простодушно сказала Жильберта, – он предпочел бы мальчика”… мадемуазель де Сен-Лу стояла передо мной. У нее были необыкновенно острые, проницательные глаза, а очаровательный носик, слегка вытянутый и загнутый в форме клюва, она унаследовала даже не от Свана, а, скорее, от Сен-Лу. Душа Германтов исчезла; но милая головка с проницательными глазами, головка вспорхнувшей птицы, красовалась на плечах мадемуазель де Сен-Лу и останавливала взгляды тех, кто когда-то знавал ее отца. Я был поражен тем, что ее нос, слепленный словно по шаблону носа ее матери и бабки, заканчивался этой горизонтальной линией, невероятно трогательной, хотя и длинноватой. Такая выразительная, своеобразная черточка, благодаря которой можно было узнать статую из тысячи других, и я любовался тем, как кстати природа, этот великий и самобытный скульптор, приберегла для внучки, как и для матери, как и для бабки, этот мощный последний взмах резца. Я находил ее весьма красивой: полная надежд, смеющаяся, перед громадой лет, уже утраченных мною, она напоминала мне мою собственную юность» [VII:356,359].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Путеводитель по Прусту (имена)
Subscribe

  • Вместо предисловия

    Начиная этот журнал, я ориентировался на образы когда-то задуманной, но и поныне неосуществленной в материале эпической поэмы «Слон и моська»: ...И…

  • Словарь музейных вещей

    Крестьянин, идущий на сенокос с пестерем за спиной. Олонецкая губ. 1901 Сегодня ставлю большое дополнение к нашему словарю –…

  • Словарь музейных вещей

    Еще один термин прислал raf_sh - "шантеклер" Юшман царя Алексея Михайловича. На пластинах арабские надписи: «Слава Тебе по…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments