Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Categories:

Путеводитель по Прусту: Имена (33)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Продолжаем букву «С»:

де Сен-Канде (de Saint-Candé), один из гостей на музыкальном вечере у маркизы де Сент-Эверт, чьи черты сфокусировались для Свана в его монокле: «…монокль г-на де Сен-Канде, окруженный, точно Сатурн, громадным кольцом, составлял центр тяжести его лица, черты которого располагались в зависимости от монокля: так, например, красный нос с раздувающимися ноздрями и толстые саркастические губы Сен-Канде старались поддерживать своими гримасами беглый огонь остроумия, которым сверкал стеклянный диск всякий раз, как он убеждался, что его предпочитают прекраснейшим в мире глазам молодые порочные снобки, мечтающие при взгляде на него об извращенных ласках и об утонченном разврате» [I:402].

«Сен-Фереоль» (de Saint-Ferréol), содержательница общественного туалета на Елисейских полях, «старуха с набеленными щеками, в рыжем парике». Франсуаза, сопровождавшая подростка-Рассказчика в его прогулках, и посещавшая этот «обвитый зеленью павильончик», «считала, что старуха была “очень даже из благородных”. Ее дочка вышла замуж за молодого человека, по выражению Франсуазы, “из порядочной семьи”, то есть за такого, которого, на ее взгляд, отделяло от простого рабочего еще большее расстояние, чем, на взгляд Сен-Симона, расстояние, отделявшее герцога от “выходца из самой низкой черни”. До того как старухе удалось снять в аренду это заведение, она, видно, хлебнула горя. Но Франсуаза говорила про нее, что она – маркиза из рода Сен-Фереоль. Эта самая маркиза посоветовала мне не ждать на холоде и уже отворила кабинку. “Не угодно ли? – спросила она. – Здесь совсем чисто, с вас я ничего не возьму”. Быть может, она предложила мне зайти в кабинку из тех же соображений, какими руководствовались барышни у Гуаша, предлагая мне, когда мы заходили к ним сделать заказ, лежавших на прилавке под стеклом конфет, которые мама – увы! – не позволяла мне брать; а может быть, и более бескорыстно, как старая цветочница, которой мама отдавала распоряжение наполнить у нас цветами жардиньерки и которая, строя глазки, дарила мне розу. Во всяком случае, если “маркиза” и питала пристрастие к юношам, то когда она отворяла подземную дверь, ведущие в каменные кубы, где мужчины сидят, как сфинксы, цель ее радушия заключалась не столько в том, чтобы возыметь надежду их соблазнить, сколько в том, чтобы получить удовольствие, какое испытывают люди, проявляющие бескорыстную доброту к тем, кого они любят, потому что единственным ее посетителем был старик сторож» [II:75-76].
Несколько лет спустя юноша-Рассказчик, выехав на прогулку с больной бабушкой, оказываются в начале Елисейских полей, где, «выйдя из экипажа, бабушка сейчас же молча повернулась и пошла к старому, обвитому зеленью павильончику, где я однажды поджидал Франсуазу. Тот же самый сторож сидел рядом с “маркизой” – я заметил его, когда, следом за бабушкой, державшей руку у рта, наверно, потому, что ее тошнило, поднимался по ступенькам балаганчика, построенного в саду. У контроля, как в ярмарочном цирке, где клоун, уже приготовившийся к выходу на сцену, набеленный, сам получает при входе деньги за билеты, “маркиза”, взимавшая входную плату, выставляла напоказ свою широкую перекошенную, грубо набеленную морду и украшенный красными цветами чепчик из черного кружева на рыжем парике».
На вопрос сторожа, не собирается ли она «уходить», «маркиза» разразилась целой речью: «А зачем мне уходить? Попробуйте подыщите мне место получше, поспокойнее, более комфортабельное. А потом, здесь я всегда на людях, мне здесь веселей; я называю это моим “маленьким Парижем”; клиенты держат меня в курсе событий. Взять хотя бы того, что вышел минут пять тому назад, – он занимает очень высокий пост. Ну так вот! – воскликнула она с такой силой страсти, словно, если бы представитель администрации вступил с нею в спор, она не задумываясь применила бы физическую силу. – Подумайте: на протяжении восьми лет, каждый Божий день, ровно в три часа он уже здесь, всегда вежливый, никогда голоса не повысит, никогда ничего не запачкает, просиживает более получаса и, пока отправляет свои естественные потребности, читает газеты. Только раз за все время он не пришел. Сперва я не обратила внимания, а вечером вдруг вспомнила: “Э, да этот господин сегодня не приходил! Уж не умер ли он?” Екнуло у меня сердце – я ведь к хорошим людям привязываюсь. И как же я была рада, когда на другой день я его увидела! Я спросила: “С вами вчера ничего не случилось?” А он мне ответил, что с ним-то самим ничего не случилось, а вот жена его умерла, и это так на него подействовало, что он не смог прийти. Ну, конечно, вид у него был расстроенный, сами понимаете: ведь они были женаты двадцать пять лет, а все-таки он был рад, что опять пришел. Он один-единственный раз изменил своим привычкам, а чувствовалось, что это уже выбило его из колеи. Мне захотелось подбодрить его, и я ему сказала: “Надо взять себя в руки. Приходите сюда, как приходили раньше, – это будет вас хоть немного отвлекать от тяжелых мыслей”… Ну, а потом, – продолжала “маркиза”, – я выбираю клиентов с разбором, я не всех подряд пускаю в мои, как я их называю, салоны. А разве это и впрямь не салоны, когда там цветы? У меня ведь очень любезные клиенты: смотришь, один несет чудную веточку сирени, другой – жасмина, третий несет розы, а розы – мои любимые цветы». Наконец, бабушка вышла: «Я слышала весь разговор “маркизы” и сторожа, – сказала она. – Это копия Германтов и “ядрышка” Вердюренов. Господи Боже, в каких изящных выражениях все это было высказано!» [III:310-312].





Сент-Эверт (рис. Дэвида Ричардсона – http://proust-personnages.fr/?page_id=974 )

де Сент-Эверт, Диана (Diane de Saint-Euverte), маркиза; на музыкальном вечере в ее парижском особняке с монументальной лестницей, подобной лестнице во Дворце дожей (см. «Свора» лакеев в особняке Сент-Эверт) Шарль Сван впервые отрешается от болезненной страсти к Одетте.
Много лет спустя (в конце третьей книги «Поисков») герцог и герцогиня Германтские спешат на обед к маркизе, на котором должны присутствовать «брат короля Феодосия, инфанта Мария Консепсьон и пр.» и не могут себе позволить задерживаться в разговоре со Сваном, сообщившим, что врачи предрекли ему скорую смерть. Герцог перебивает жену, выразившую лишь только косвенную возможность пренебречь обедом: «Ориана! Перестаньте хныкать и подпевать Свану! – крикнул он. – Вы же знаете, что у госпожи де Сент-Эверт садятся за стол ровнешенько в восемь. Раз обещали – значит, надо быть вовремя» [III:584,605].
В тот же вечер (но уже в начале четвертой книги) маркиза, отличавшаяся крайним снобизмом [IV:178], приезжает на званый ужин и костюмированный бал к принцессе и принцу Германтским, но «не столько для того, чтобы получить удовольствие от их вечера, сколько для того, чтобы упрочить успех своего, чтобы завербовать еще кое-кого из своих присных… Надо заметить, что уже довольно давно общество, собиравшееся у Сент-Эверт, сильно изменилось. Блестящие женщины из окружения Германтов, некогда появлявшиеся у Сент-Эверт в кои веки раз, постепенно – очарованные любезностью маркизы – ввели к ней в дом своих приятельниц. Одновременно, действуя наступательно, но только в противоположном направлении, маркиза де Сент-Эверт год от году сокращала число гостей, не пользовавшихся известностью в высшем свете» [IV:85-86]. «…подобно трудолюбивой пчеле, она прилетела к Германтам, чтобы собрать на завтра мед подтверждений со всех приглашенных… маркиза медленно обходила гостиные принцессы, чтобы шепнуть то тому, то другому на ухо: “Не забудьте обо мне завтра”, и ее охватывало чувство гордости, когда она, продолжая улыбаться, внезапно отводила глаза, если замечала дурнушку, встречи с которой следовало избежать, или дворянчика из провинции, которого принимал Жильбер как своего старого товарища по коллежу, но чье присутствие не украсило бы ее garden-party» [IV:87-88].
Богатая маркиза «в память о дружбе с покойным генералом де Фробервилем» покровительствует небогатой семье его племянника, полковника де Фробервиля [IV:94].
В годы мировой войны, когда в Парижском свете тон задавали г-жа Вердюрен и г-жа Бонтан, «салон Сен-Эверт был выцветшей этикеткой, под которой присутствие самых известных художников, самых влиятельных министров уже не могло привлечь никого» [VII:36].
В финале «Поисков», когда недавно вернувшийся в Париж Рассказчик едет на прием к принцу Германтскому и по дороге встречает барона де Шарлю, в этот же момент, «направляясь к принцу Германтскому, победоносно прошествовала госпожа де Сент-Эверт, которую барон всегда находил недостаточно для себя изысканной. Жюпьен, который заботился о нем, как о малом ребенке, шепнул ему на ухо, что эта особа, госпожа де Сент-Эверт, ему знакома и с ней следует поздороваться. И тотчас же с невероятными усилиями, но с мучительной старательностью больного, желающего показать, что вполне способен исполнять все эти движения, хотя они и даются ему с трудом, господин де Шарлюс*, сняв шляпу и поклонившись, поприветствовал госпожу де Сент-Эверт с тем же почтением, как если бы она была королевой Франции… Господин де Шарлюс, который прежде не согласился бы ужинать вместе с госпожой де Сент-Эверт, теперь поклонился ей до земли… Получить приветствие господина де Шарлюса – тешило ее снобизм, точно так же, как прежде для барона снобизмом было отказывать ей в приветствии. Миф о неприступности и исключительности, которые, в чем ему с успехом удавалось убедить госпожу де Сент-Эверт, были ему присущи, оказался развенчан самим же господином де Шарлюсом» [VII:177-178].

Сентин (Saintine), представитель буржуазного сословия, ранее принятый в высшем свете, но, подобно Свану, уронивший свое достоинство браком «с мадемуазель***»; «…герцогиня Германтская прежде виделась с ним ежедневно, как с близким другом, но потом, чтобы не обременять себя посещениями его супруги, прекратила с ним всякие отношения, в отличие от де Шарлю, который считал его умным человеком и встречался с ним постоянно. Сентин, некогда считавшийся красой и гордостью салона Германтов, устремился, по-видимому без посторонней помощи, искать счастья в смешанном общество буржуазии и захудалого дворянства, где все очень богаты, но и только, и породнился с той аристократией, которую высший свет не признавал» [V:271-272].
Сентин, посещавший теперь салон г-жи Вердюрен, и приглашенный ею на большой музыкальный вечер с участием Мореля, оказался единственным гостем из списка Вердюренов, не отвергнутым де Шарлю, который, в свою очередь, пригласил на вечер представителей высшего света. Впрочем, барон согласился на присутствие Сентина с оговорками: «“Прежде чем жениться, Сентин должен был посоветоваться со мной, – сказал барон. – Существует социальная евгеника, существует и евгеника психологическая, и тут я, пожалуй, мог бы быть его единственным доктором. Случай с Сентином бесспорен: было яснее ясного, что, женясь таким образом, он приобретает балласт и скрывает от людей правду. Его жизнь в обществе кончена. Я бы ему объяснил, и он бы меня понял, потому что он умен. И есть человек, который обладает всем для того, чтобы занять высокое, господствующее, охватывающее различные области положение, и только один ужасный канат тянул его к земле. Я помог ему, то ловкостью, то силой, порвать канат, теперь он – победитель и радостью победы, свободой, всемогуществом обязан мне. Пожалуй, ему недостает свободы, но зато какое возмещение! Ведь он же все равно остается самим собой, когда знает, что надо меня слушаться, меня – акушера его судьбы… Ведь я же философ: я с любопытством слежу за социальными столкновениями – я их предсказал, но я им не содействую. Я продолжаю встречаться с Сентином – он всегда мне рад и неизменно почтителен. Я даже обедал у него на новоселье: здесь у него, среди неописуемой роскоши, можно умереть от скуки, а прежде было так весело, когда он, кое-как перебиваясь, собирал сливки общества на чердачке. Его вы можете позвать, я разрешаю. Но я накладываю вето на все другие имена, которые вы предлагаете”» [V:272-273].

Сестры Блока, двоюродные сестры Альбера Блока (одна из них – Эстер Леви), а также его родная сестра [IV:241]. Юноша-Рассказчик знакомится с сестрами своего приятеля во время первой поездки в Бальбек. «Мой товарищ пользовался еще большим успехом у своих сестер: он говорил с ними ворчливым тоном, уткнувшись в тарелку, а они смеялись до слез. Они усвоили язык брата и бегло говорили на нем, как будто он был единственным и обязательным для людей интеллигентных. Когда мы вошли, старшая сказала одной из младших: “Оповести премудрого нашего отца и нашу досточтимую мать”. – “Сучки! – сказал им Блок. – перед вами всадник Сен-Лу, искусный в метании копий, – он прибыл сюда на несколько дней из Донсьера, где возводят жилища из гладкого камня и где нет счета коням”. Блок был не только начитан, но и пошл, а потому его речи обычно заканчивались шуткой уже не в таком гомеровском духе: “А ну, застегните ваши пеплумы на дивные аграфы! Что за безобразие! Ведь это все-таки не отец!” А девицы Блок валились от хохота» [II:375-376].
Во время своей второй поездки в Бальбек, когда Рассказчик с Альбертиной «были в танцевальном зале бальбекского казино, туда вошли родная и двоюродная сестры Блока, обе очень похорошевшие за последнее время, но из-за моих подружек я перестал с ними здороваться, потому что младшая (сестра двоюродная) жила с актрисой, с которой она познакомилась во время первого моего приезда в Бальбек, и это ни для кого не являлось тайной» [IV:241]. Вскоре «в бальбекском Гранд-отеле произошел скандал… С некоторых пор сестра Блока находилась с какой-то бывшей актрисой в интимных отношениях, но вскоре это перестало их удовлетворять. Они полагали, что если они будут предаваться своим утехам на виду у всех, то это придаст наслаждению особую извращенность, им хотелось, чтобы опасные их резвости привлекали к себе посторонние взгляды. Началось с ласк, которые можно было объяснить их тесной дружбой, предавались же они этим ласкам в игорном доме, около одного из столов, за которым шла игра в баккара. Мало-помалу они осмелели. Наконец однажды вечером, в большой танцевальной зале, и даже не в темном углу, они повели себя так, как будто лежали на своей постели. Недалеко от них были два офицера с женами, и вот эти офицеры пожаловались директору. Сначала все были уверены, что это подействует. Но жалоба офицеров не возымела успеха: жили они в Неттехольме, приехали в Бальбек всего на один вечер, следовательно, никакой выгоды директор извлечь из них не мог. А сестре Блока нравоучения директора были не страшны потому, что, неведомо для нее самой, ей служило защитой покровительство Ниссона Бернара… Семья Блока находилась в блаженном неведении по поводу того, почему это дядюшка не обедает дома, – она с самого начала относилась к этому как к причуде старого холостяка, пыталась объяснить это связью с какой-нибудь актрисой, а директор бальбекского отеля тщательно оберегал Ниссона Бернара от всяких неприятностей [см. Бернар Ниссон]. Вот почему, ничего не сказав дядюшке, он не посмел даже выразить порицание племяннице – он только посоветовал ей быть осторожнее. А девица и ее подруга несколько дней были уверены, что их изгнали из казино и из Гранд-отеля, но затем, поняв, что все обошлось, обрадовались тому, что теперь они покажут отцам семейств, требовавшим, чтобы они держались друг от дружки подальше, что им все позволено. Разумеется, они уже не отваживались вновь разыгрывать сцену, вызвавшую всеобщее негодование. Но постепенно они взялись за свое. Однажды вечером я, Альбертина и Блок, которого мы встретили в казино, где в это время уже гасили свет, выходили оттуда и вдруг увидели, что навстречу нам, обнявшись и то и дело целуясь, идут они; когда же они с нами поравнялись, то мы услышали их гогот, непристойные смешки и взвизги. Чтобы не подать виду, что он узнал сестру, Блок опустил глаза, а меня мучила мысль, что этим особым омерзительным языком они, быть может, заговаривают с Альбертиной [IV:288,297].

Силистрийская, принцесса (de Silistrie), сестра маркизы де Пласак, кузина герцога Германтского; она посещает герцога, готовящегося к званому вечеру и костюмированному балу у принцессы Германтской, и с грустью сообщает Базену о резком ухудшении здоровья его двоюродного брата маркиза Аманьена д`Осмона. Но герцог «не желал отравлять» предстоящие развлечения «мыслью о тяжелом недуге милейшего Аманьена д`Осмона» [III:584].
Ее сын, принц Силистриский, был в числе претендентов на брак с Жильбертой перед ее помолвкой с Сен-Лу. Когда г-жа де Марсант имела неосторожность высказаться в направлении возможного брака своего сына на Жильберте, принцесса Силистрийская «всюду громогласно распространялась о великих достоинствах Сен-Лу и возмущенно заявляла, что если Сен-Лу женится на дочери Одетты и еврея, то, значит, Сен-Жерменского предместья больше не существует. Г-жа де Марсант при всей ее уверенности в себе не осмелилась пойти дальше и спасовала перед негодованием принцессы, которая тут же принялась сговариваться о браке собственного сына. Она и негодовала-то затем, чтобы сохранить Жильберту за собой» [VI:336].

де Ситри (de Citri), маркиза; останавливает Рассказчика на званном ужине принцессы Германтской: «…все еще красивая, но сейчас – едва ли не с пеной у рта. Происходила она из довольно знатного рода, ей хотелось сделать блестящую партию, и это ей удалось: она вышла за муж за маркиза де Ситри прабабушка которого была Омаль-Лорен. Но как только она получила от этого удовлетворение, ее всеотрицающая натура почувствовала отвращение к людям из высшего света, что не мешало ей ввести жизнь отчасти светскую. На каком-нибудь вечере она глумилась решительно над всеми, глумилась столь беспощадно, что такому глумлению просто злобный смех не соответствовал бы, и оттого он переходил у нее в хриплый свист. “Какова? – сказала она мне, указывая на герцогиню Германтскую, только что со мной расставшуюся и уже успевшую отойти на довольно значительное расстояние. – Меня поражает: как она может вести такую жизнь!” Кем были сказаны эти слова? Возмущенной святой, дивящейся тому, что язычники не сами приходят к истине, или анархистом, жаждущим резни?.. Маркиза де Ситри недоумевала, как могла герцогиня пойти на такую страшную жертву – быть на вечере у Мари-Жильбер». Нигилизм маркизы проявлялся в более сильной форме, чем у герцогини, но у той «было больше прав на такого рода нигилизм (не шедший дальше нигилизма светского)… Мы подробно описывали склад ума герцогини – и удостоверились, что хотя он ничего общего не имел с высоко развитым интеллектом, но все-таки это был ум, ум, искусно пользовавшийся (подобно переводчику) различными синтаксическими приемами. А вот маркиза де Ситри, видимо, не обладала ни одним из этих качеств, и ничто не давало ей право презирать в других то, что было в высшей степени присуще ей самой. Она всех считала идиотами, но из ее высказываний, равно как из ее писем, явствовало, что она, пожалуй, ниже тех, о ком отзывалась с таким пренебрежением. Вообще маркиза де Ситри так жаждала разрушения, что, после того как она постепенно удалилась от света, другие развлечения, которые ей заменили его, испытали на себе, одно за другим, ее необоримую разрушающую силу Перестав посещать музыкальные вечера, она говорила: “Вы уверяете, что любите музыку? Ах, боже мой, ведь это как когда! Но до чего же это бывает нудно! Ваш Бетховен – такая скучища!” Если речь заходила о Вагнере, потом о Франке, о Дебюсси, то она даже не восклицала: “Скучища!” – а просто корчила гримасу скуки. Скоро ей приелось всё. “Красивые вещи – как это скучно! При виде картин можно с ума сойти от тоски…” Наконец она объявила нам, что вся жизнь – “тоска зеленая”, и нам так и не удалось выяснить, откуда он почерпнула это выражение» [IV:105-107].

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Путеводитель по Прусту (имена)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments