Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Category:

Путеводитель по Прусту: Имена (35)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Буква «Т» и начало буквы «Ф»:

Танцовщик, знакомый Рахили, юноша-Рассказчик встречает его за кулисами после представления с участием любовницы Сен-Лу: «Я был просто очарован, когда увидел, как среди журналистов, светских людей и приятелей актрис, которые здоровались, разговаривали, курили, точно в частном доме, молодой человек в черной бархатной шапочке, в юбочке цвета гортензии, с нарумяненными щеками, – ожившая страница из альбома Ватто, – с игравшей на губах улыбкой, глядя вверх, изящным движением едва касался одной ладонью другой, легко подпрыгивал и казался существом до такой степени инородным этим благоразумным господам в пиджаках и сюртуках, между которыми он, как безумец, проносил восторженную свою мечту, таким чуждым их житейским заботам, таким далеким от условий их цивилизации, таким непослушным законам природы, что когда вы следили глазами за арабесками, которые так свободно вычерчивали меж декораций его крылатые, причудливые, загримированные прыжки, то на вас веяло такой же успокоительной свежестью, как при виде мотылька, заблудившегося в толпе. Но тут Сен-Лу показалось, что Рахиль загляделась на танцовщика, в последний раз повторявшего фигуру танца, который ему предстояло исполнить в дивертисменте, и лицо Сен-Лу потемнело… Танцовщик повернулся к ней лицом, и из-под сильфа, которого он старался изобразить, проступила человеческая его личность: ровное серое студенистое вещество его глаз дрогнуло и блеснуло между подведенными затвердевшими ресницами, а улыбка растянула рот на нарумяненном лице; потом, точно певица, из любезности напевающая арию, за которую мы ее превознесли, он, чтобы позабавить молодую женщину, стал делать то же движение ладонями, передразнивая самого себя с тонкостью пародиста и веселостью ребенка» [III:175,176]. Рахиль открыто восторгалась танцовщиком, провоцируя этим дикую ревность Сен-Лу: «… – Ах, что он выделывает руками! Я женщина, а так бы не могла. – Рахиль показала ему глазами на перекошенное лицо Робера. – Они страдают! – прошептала она во внезапном порыве садической жестокости… – Эти ручки и с женщинами так обращаются? – деланно мелодично и наивно, как говорят инженю, из глубины сцены спросила она танцовщика. – Да ты и сам похож на женщину; мне думается, что вы бы с одной моей приятельницей столковались легко…» В результате Сен-Лу сорвался, ударив одного из неучтиво ведущих себя журналистов, а выйдя из театра, избил приставшего к нему гуляку [III:177-180].

Теодор (Théodore), один из жителей Комбре, которого все именуют просто Теодором, и которому в двух последних книгах «Поисков» Рассказчик дает сперва фамилию Санилон (Sanilon), а затем Соттон (Sauton; в этом случае, он мог быть младшим сыном г-жи Сотон, жительницы Комбре [I:102]); в повествовании о детстве Рассказчика упоминается также и его сестра [I:107].
Теодор нечасто появляется в повествовании, но всякий раз в каком-то новом качестве. В первой книге «Поисков» он – мальчик, служивший у бакалейщика Камю [I:206] и певчий в местной церкви; в пятой – кучер одного из друзей де Шарлю и брат горничной баронессы Питбю [V:364-365; см. Камеристка баронессы Пютбю] (причем, подобно Морелю, он в одинаковой мере интересуется женщинами и мужчинами); в шестой – некто Санилон, поздравивший Рассказчика письмом в связи с публикацией его статьи в «Фигаро» [VI:224], затем – аптекарь в Мезеглизе, о детских похождениях которого вспоминает Жильберта в Тансонвиле [VI:358]; в начале седьмой книги (там же, в Тансонвиле) Франсуаза рассказывает, что Теодор – любовник Леграндена, у него есть невеста, но, по ее словам, он живет сейчас где-то на юге; Франсуаза называет и его фамилию: Соттон, и Рассказчик тут же понимает, что это и есть тот самый неузнанный им корреспондент, поздравивший его с выходом статьи [VII:8-9].
В Комбре, в детские годы Рассказчика, «когда тетя Леония тяжело заболевала, и Франсуаза была не в силах без посторонней помощи ворочать ее на постели и переносить в кресло, она предпочитала звать Теодора». Юный Марсель узнавал его лицо в одной из готических скульптур церкви Андрея Первозванного-в-полях: «…этот малый, с полным основанием стяжавший себе славу паршивца, был преисполнен духа, веявшего от Андрея Первозванного, и, в частности, почтения, которое Франсуаза считала необходимым проявлять к “несчастным больным”, к своей “несчастной госпоже”, и, когда Теодор приподнимал тетину голову, его лицо принимало наивное и радостное выражение, как на барельефах у ангелочков, теснившихся со свечками в руках вокруг божьей матери в час ее успения, и вид у ангелочков был такой, как будто эти высеченные из камня лики, серые и голые, были, точно деревья, погружены в зимнюю спячку, точно они копят силы, чтобы потом ожить и вновь зацвести бесчисленными крестьянскими лицами, благочестивыми и хитрыми, как у Теодора» [I:207].
Много лет спустя, во время второго пребывания Рассказчика в Бальбеке, барон де Шарлю в разговоре с Рассказчиком и профессором Бришо упоминает Теодора в качестве примера любителя женщин, который оказался не чужд и отношений с мужчинами: «“У одного моего друга, у которого в этих делах немалый опыт, был кучер – ему порекомендовала его моя невестка Ориана: это малый из Комбре, на все руки мастер, особенно – задирать подолы; насчет другого – ни-ни. Он был несчастьем для своей хозяйки: обманывал ее с двумя женщинами, которых обожал: с актрисой и с девушкой из пивной. Мой родственник принц Германтский, раздражающий своим свойством – верить всему, сказал мне как-то раз: «А почему Икс не спит со своим кучером? Может быть, это не доставило бы удовольствия Теодору (так зовут кучера), а может быть, кучера обижает то, что хозяин не заигрывает с ним?.. Ну вот, на другое лето я поехал в Бальбек и узнал от матроса, с которым я кое-когда отправлялся на рыбную ловлю, что мой Теодор – кстати сказать, брат горничной приятельницы госпожи Вердюрен, баронессы Пютбю, – является в гавань и с невероятным нахальством подцепляет то одного матроса, то другого, чтобы прокатиться вместе на лодочке и «все такое прочее»”» [V:364-365].
Позднее в Париже Рассказчик получает неожиданное письмо – в связи с опубликованием его статьи в «Фигаро» – от неизвестного ему Санилона: «На другой день я получил два крайне меня удививших поздравительных письма: одно – от г-жи Гупиль, дамы из Комбре… Кроме письма от г-жи Гупиль, я получил письмо от некоего Санилона – мне это имя ничего не говорило. Почерк был как у человека, вышедшего из народа, язык – прелестный. Я был в отчаянии оттого, что не мог определить, кто написал мне это письмо» [VI:223,224-225] (дальнейшее повествование показало, что под фамилией Санилон выступил все тот же многоликий Теодор, но уже под фамилией Соттон).
Еще какое-то время спустя Рассказчик, приехав погостить в комбрейское имение Сванов Тансонвиль к вышедшей замуж за Сен-Лу Жильберте, узнает от нее, что Теодор теперь аптекарь в одном из ближайших селений. Вспоминая о своих детских приятелях, Жильберта упоминает и его: «Мальчик-причетник из комбрейской церкви Теодор был, должна признаться, просто очень хорошенький, правда, теперь он ужасно подурнел (сейчас он аптекарь в Мезеглизе), так вот он развлекался там со всеми крестьянскими девочками из окрестностей» [VI:358].
Оставаясь в гостях у Жильберты в Тансонвиле и в начале последней книги «Поисков», Рассказчик узнает от Франсуазы дополнительные сведения о Теодоре (которая, в отличие от Жильберты, перемещает его из мезеглизской аптеки куда-то на юг): «Франсуаза, которая успела уже заметить и оценить все, что господин де Шарлюс сделал для Жюпьена, а также все, что Робер де Сен-Лу делал для Мореля, сочла, что дело здесь вовсе не в некоей особенности, что проявляется у многих Германтов из поколения в поколение – поскольку Легранден тоже много помогал Теодору, – она, особа весьма нравственная и напичканная всякого рода предрассудками, поверила, будто это такой обычай, всеобщий, а потому заслуживающий уважения. О молодом человеке, будь то Морель или Теодор, она говорила так: “Ему встретился господин, который заинтересовался им и стал помогать”. И поскольку в подобных случаях покровители – это те, кто любят, страдают и готовы все простить, Франсуаза, делая выбор между ними и их протеже, которых они совращали и сбивали с пути, предпочитала все-таки их, приписывая им всяческие добродетели, и находила их «очень славными». Она решительно осуждала Теодора, который водил за нос Леграндена, но при этом, похоже, нисколько не заблуждалась относительно характера их отношений, поскольку добавляла: “Тогда мальчик все-таки понял, что нужно не только брать, но и самому что-то отдавать, и сказал: «Возьмите меня с собой, я буду вас любить, я буду ухаживать за вами», и право же, это такой великодушный господин, что Теодор может быть уверен – от него он получит куда больше, чем заслуживает, ведь это же, Боже правый, такой сорвиголова, а тот месье такой добрый, что я даже сказала Жанетте (невесте Теодора): «Деточка, если когда-нибудь вам будет трудно, обратитесь к этому господину. Он сам ляжет на полу, а вам уступит свою кровать. Он так полюбил мальчика (Теодора), он никогда его не прогонит, об этом даже речи быть не может, никогда его не бросит»”. Из вежливости я поинтересовался фамилией Теодора, который жил теперь где-то на юге. “Но ведь это же он написал мне по поводу моей статьи в «Фигаро»”, – воскликнул я, узнав, что его фамилия – Соттон» [VII:8-9; в «Пленнице» – Санилон].

де Фарси (de Farcy), американская жена графа де Фарси. В финале «Поисков» на приеме у принца Германтского Рассказчик присутствует при ее разговоре с молодой приятельницей Альбера Блока (см. Приятельница Блока и герцогини Германтской), которой «были незнакомы имена большинства Германтов, потому что я слышал, как она спросила у одной американки, с чего это госпожа де Сен-Лу держится так по-дружески с присутствующими здесь самыми блестящими представителями общества. Эта самая американка была супругой графа де Фарси, какого-то дальнего родственника Форшвилей, которые казались ему воплощением всего самого изысканного в свете. Она ответила с искренней убежденностью: “Ничего удивительного, ведь она урожденная Форшвиль. А они здесь самые именитые». Госпожа де Фарси, наивно полагая, будто род Форшвилей является более знатным, чем род Сен-Лу, по крайней мере знала, кем являлся этот последний» [VII:283].



В экранизациях: «Обретенное время» Рауля Руиса (1999)


фон Фаффенгейм (fon Faffenheim-Munsterburg-Weinigen) -Мюнстербург-Вейнинген, князь, германский премьер-министр; из круга знакомств маркиза де Норпуа [III:256].
У князя «было одно-единственное честолюбивое желание: чтобы его избрали в члены-корреспонденты Академии моральных и политических наук… Из тщеславных побуждений он уже несколько лет стремился попасть в Институт, но, к своему несчастью, никак не мог набрать более пяти академиков, которые выразили бы готовность проголосовать за него. Он знал, что у маркиза де Норпуа был не один, а, по крайней мере десять голосов, и к ним он, предприняв некоторые шаги, мог бы прибавить еще несколько» [III:257-258].
Предприняв несколько неудачных попыток заручиться поддержкой маркиза, князь понял, что единственно правильной с его стороны обменной услугой будет удовлетворение столь же тщеславного желания любовницы де Норпуа – маркизы де Вильпаризи – быть приглашенной на несколько приемов в честь английской королевы, которые устраивала жена князя. «Вот почему князь фон Фафенгейм пришел с визитом к маркизе де Вильпаризи» [III:262-263].

Фоджи (Foggi, prince Odo), принц Одон, итальянец, давний знакомый маркиза де Норпуа. Старый маркиз, «отстраненный от политики, в которую ему страстно хотелось вернуться», и которому принц Фоджи поклонился на ужине в общей зале венецианского отеля, поясняет не узнавшей его маркизе де Вильпаризи: «Да нет же, прекрасно знаете. Это принц Одон, деверь вашей кузины Дудовиль. Вспомните: я с ним охотился в Бонетабле… Тот, что женился на сестре великого князя Н***. Всё это г-н де Норпуа произносил брюзгливым тоном учителя, недовольного учеником, и синие его глаза были прикованы к г-же де Вильпаризи. Как только принц допил кофе и поднялся из-за стола, г-н Норпуа вскочил, торопливо подошел к нему и, отстранившись, отступив чуть в сторону, величественным жестом представил его г-же де Вильпаризи… Меж тем г-жа де Вильпаризи попросила г-на де Норпуа пригласить принца Фоджи к ним за стол, и между этой троицей продолжилась любезная беседа», в том числе и на темы современной итальянской политики, в частности, о правительственном кризисе. «В первый момент принцу Фоджи показалось, что политические проблемы г-на де Норпуа не интересуют, поскольку пыл, с каким тот обсуждал все прочие темы, сменился прямо-таки ангельским молчанием, но даже если бы вдруг он и подал голос, то это была бы безгрешная и сладостная песня Мендельсона или Сезара Франка. Принц решил, что его молчание объясняется сдержанностью француза, не желающего обсуждать проблемы итальянской политики в присутствии итальянца. Однако он полностью и всецело заблуждался. Молчание и безразличный вид г-на де Норпуа были отнюдь не признаками сдержанности, но обычной прелюдией к вмешательству в важные дела… Принц, желая ободрить маркиза и дать ему понять, что воспринимает его как соотечественника, принялся рассуждать о возможных преемниках нынешнего председателя совета министров… Итак, принц Фоджи перечислил дипломату, который оставался недвижен и безгласен, точно глухонемой, два десятка фамилий, как вдруг г-н Норпуа, чуть вскинул голову и в манере прежних своих дипломатических выступлений, которым суждено было иметь самые серьезные последствия, но только на сей раз с подчеркнутой решимостью и чрезвычайной кратостью лукаво осведомился: “А что, никто не называл фамилию господина Джолитти?” При этих словах с глаз принца Фоджи спала пелена, ему раздался глас небесный… Нам неизвестно, каковы были в точности впечатления принца Фоджи. Но он явно был рад, услышав этот шедевр: “А господин Джолитти? Неужто никто не назвал его фамилии?”… принц Фоджи, намеревавшийся еще недели две провести в Венеции, в тот же вечер, отбыл в Рим, а через несколько дней получил аудиенцию у короля… Кабинет продержался дольше, чем можно было ожидать. После его падения король проводил консультации с различными государственными деятелями относительно кандидатуры нового его главы. Потом он вызвал к себе г-на Джолитти, и тот дал согласие занять этот пост» [VI:258,313-316].

де Форестель (de Forestelle), маркиз, старинный приятель Шарля Свана. На музыкальном вечере у маркизы де Сент-Эверт облик маркиза предстает Свану через его монокль: «У маркиза де Форестеля монокль был крохотный, без оправы; все время заставляя страдальчески щуриться тот глаз, в который он врастал, как ненужный хрящ, назначение которого непостижимо, а вещество драгоценно, он придавал лицу маркиза выражение нежной грусти и внушал женщинам мысль, что маркиз принадлежит к числу людей, которых любовь может тяжело ранить» [I:402].

Форестье, Робер (Forestier, Robert), детский приятель Рассказчика, которого упоминает Альбертина: «Она заговорила обо мне, о моей семье, о моей среде. Она сказала: “Мне известно, что ваши родители водят знакомство с очень почтенными людьми. Вы дружите с Робером Форестье и Сюзанной Делаж”. Я сначала не понял, о ком идет речь. И вдруг вспомнил, что как-то играл с Робером Форестье на Елисейских полях, но потом мы с ним ни разу не виделись… Я признался Альбертине, что Робер Форестье и Сюзанна Делаж играли незаметную роль в моей жизни. “Возможно. Ваши матери близки между собой, и я невольно подумала, что дети тоже….” Наши матери были хороши друг с другом только в воображении г-жи Бонтан, – узнав, что я когда-то играл с Робером Форестье и, кажется, даже читал ему стихи, она сделала вывод, что мы друзья благодаря тому, что наши родители знакомы домами. Когда при ней говорили о моей маме, она, как мне передавали, всякий раз вставляла: “Ах, это из окружения Делажей, Форестье и так далее”, хотя мои родители такой чести не заслуживали» [III:370].

де Форшвиль (de Forcheville), граф, затем – барон (титул Форшвиля имеет сомнительное происхождение [Моруа Андре. В Поисках Марселя Пруста. С-Пб., 2000, с.298]); шурин Саньета. Введен в круг Вердюренов Одеттой, которая сделала его своим любовником во время ее романа со Сваном.
Форшвиль «был лишен врожденного такта, не позволявшего Свану присоединяться к явно несправедливым нападкам г-жи Вердюрен на общих знакомых. Что касается претенциозных и пошлых тирад, произносимых иногда художником, и коммивояжерских острот, на которые отваживался Котар, то Сван, любивший обоих, охотнее извинял их… между тем как интеллектуальный уровень Форшвиля был таков, что тирады художника ошеломляли и восхищали его, хотя смысл их оставался для него темен, и он упивался остроумием доктора» [I:317]. На одном из вечеров у Вердюренов Форшвиль, одобряемый Одеттой, учинил расправу над своим скромно держащимся Саньетом, его пожилым родственником: «То ли Форшвиль, почувствовав, что Вердюрены недолюбливали его шурина Саньета, решил избрать его мишенью для своего остроумия и проехаться на его счет, то ли его рассердила неловкость, допущенная по отношению к нему Саньетом, кстати сказать, прошедшая незамеченной для присутствовавших, не понявших, что слова Саньета можно истолковать как обидный намек, тем более что у Саньета никакой задней мысли и не было, то ли, наконец, Форшвиль в последнее время просто искал случая выставить отсюда человека, который слишком много о не знал и который был настолько щепетилен, что в иные минуты его коробило самое присутствие Форшвиля, о чем тот догадывался, – так или иначе, Форшвиль ответил на неудачное замечание Саньета крайне грубо и принялся осыпать его оскорблениями, испуганное же и горестное выражение и мольбы Саньета подлили масла в огонь, и в конце концов несчастный Саньет, спросив г-жу Вердюрен, не лучше ли ему уйти, и не получив ответа, со слезами на глазах, что-то бормоча, вышел из комнаты» [I:346-347].
Во сне Свана, предшествовавшем его пробуждению от болезненной страсти к Одетте, Форшвиль явился ему в образе Наполеона III: «…Наполеоном III Сван окрестил Форшвиля по некоторой, неясной ему самому ассоциации идей, да и лицо барона, каким он знал его наяву, слегка изменилось, а на шее у него красовалась широкая лента ордена Почетного легиона; во всем остальном персонаж из сна изображал и напоминал, конечно, Форшвиля» [I:461].
На каком-то этапе (вероятно, после замужества Одетты) Форшвиль перестал быть завсегдатаем салонов г-жи Вердюрен ¬– его имя там не упоминается в те годы, когда Рассказчик посещает Вердюренов в Бальбеке и в Париже. Но, по всей видимости его отношения с Одеттой не прекращаются: после смерти Свана Одетта становится женой барона [VI:342] де Форшвиля, который, в свою очередь, удочеряет Жильберту: ««После смерти Свана Одетта, удивившая всех своей глубокой скорбью, искренней и долгой, осталась богатой вдовой. Форшвиль на ней женился после того, как долго объезжал замки и убедился, что его семейство признает его жену. (Семейство было покапризничало, но в конце концов сдалось: его прельстила перспектива не оплачивать больше расходов бедного родственника, мечтавшего сменить нищету на богатство). Некоторое время спустя дядя Свана, на которого благодаря последовательному уходу в мир иной многочисленных родственников свалилось громадное наследство, приказал долго жить, оставив все свое состояние Жильберте, и таким образом Жильберта оказалась одной из самых богатых наследниц во Франции, Но то было время, когда последствия дела Дрейфуса породили антисемитское движение, параллельное выходу на поверхность многочисленных иудеев. Политики в общем были правы, полагая, что раскрытие судебной ошибки нанесло антисемитизму удар. Но – по крайней мере, временно – светский антисемитизм набирал силу и, казалось, готов был на любой отчаянный шаг. Форшвиль, как всякий человек из высокородной семьи, прислушиваясь к семейным разговорам, проникался уверенностью, что его имя древнее имени Ларошфуко, и приходил к выводу, что, женясь на вдове еврея, он делает доброе дело, подобное доброму делу миллионера, который подбирает на улице гулящую девицу и вытаскивает ее из грязи. Форшвиль готов был простереть свою доброту на Жильберту, чему способствовало ее многомиллионное наследство, но помехой женитьбе служило нелепое имя Свана. Форшвиль заявил, что удочерит ее» [VI:204-205].
В экранизациях: Жофруа Тори – «Любовь Свана» Шлёндорфа (1984)

Оглавление путеводителя по Прусту
Продолжение следует…
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Путеводитель по Прусту (имена)
Subscribe

  • Реставрация ЖЖ

    В ожидании грядущей катаклизьмы с «яндекс-фотками» восстановил серию давних постов, убитых недавно «фотобукетом» (запрет бесплатного просмотра…

  • «Ну, в общем. да…»

    Зайдешь, бывает, на выставку – и с первого же взгляда чувствуешь, что ловить нечего. Но откровенного отстоя вроде бы не видно, и из каких-то…

  • Личное, автобиографическое

    Сегодня утром этому журналу стукнуло три годка. При попытке завесить бывшего младенца домашние детские весы были сломаны, так что пришлось…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments