?

Log in

No account? Create an account

Путеводитель по Прусту: Имена (41)

« previous entry |
Aug. 23rd, 2018 | 08:51 pm

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Завершение буквы «Э» + короткая буква «Ю»:

Эльстир (Elstir), художник, в молодости завсегдатай салона Вердюренов, где имел прозвище «Биш» («Тиш»). Эльстир – автор портрета семейства Котар, написанного специально для г-жи Вердюрен, и который «она отдала в Люксембургский дворец после разрыва с художником» [VII:24].
Первая встреча юноши-Рассказчика с Эльстиром происходит в окрестностях Бальбека. «Не раз и не два в ривбельском ресторане мы с Сен-Лу наблюдали, как садился за столик незадолго до закрытия высокий мужчина крепкого телосложения, с правильными чертами лица, с сединой в бороде, с остановившимися глазами, глядевшими куда-то в пустоту. Однажды вечером мы спросили у владельца ресторана, кто этот неведомый, одинокий и запоздалый посетитель. “Как! Вы не знаете знаменитого художника Эльстира?” – воскликнул ресторатор… Таким знаменитым, как утверждал хозяин заведения, и каким он станет всего лишь несколько лет спустя, Эльстир, пожалуй, тогда еще не был. Но Эльстир был одним из первых посетителей ресторана, когда это было еще что-то вроде фермы, и он привел сюда за собой целую колонию художников… Тогда же хозяин заметил еще, что Эльстир не любит, чтобы его отрывали от работы, что он встает по ночам, идет с молоденькой натурщицей к морю, и та, нагая, позирует ему при лунном свете» [II:435-436]. Через официанта юные друзья передали Эльстиру письмо, «в котором признавались, что в нескольких шагах от него ужинают два страстных поклонника его таланта, два приятеля его большого друга Свана, и просили позволить засвидетельствовать ему свое почтение… Эльстир сел за наш столик, но, сколько я не пытался ввернуть в разговор что-нибудь о Сване, он ничего на это не отвечал… А вот в свою мастерскую он меня пригласил, – не пригласив Сен-Лу, – …чем я был обязан нескольким сказанным мною словам, из коих Эльстир сделал вывод, что я люблю искусство» [II:435,437].



Марсель и Эльстир. Кадр из фильма 2011 г.

Вилла Эльстира была, «пожалуй, самой безобразной в своем богатстве, но он все же снимал ее. потому что это была единственная вилла во всем Бальбеке с такой большой комнатой, где он мог устроить себе мастерскую» [II:444]. «…мастерская Эльстира предстала передо мной как бы лабораторией некоего нового мироздания, где Эльстир выхватил из хаоса, который являет собой всё, что мы видим, и на прямоугольных холстах, развешенных и так и этак, возвел в перл мироздания морскую волну, в бешенстве разбрызгивающую по песку свою лиловую пену, или юношу в белом парусиновом костюме, облокотившегося на борт корабля» [II:444].



Альбертина и Эльстир. Кадр из фильма 2011 г.

«Эльстир, по словам Альбертины, отличался вкусом безукоризненным. Я об этом не подозревал, равно как и о том, что каждая изящная, но простая вещь в его мастерской являла собою чудо, о котором он раньше мечтал, за которым гонялся по аукционам, всю историю которого он изучал до того дня, когда, заработав нужную сумму, он наконец получал возможность приобрести его» [II:498].
В мастерской художника Рассказчик случайно встречает старый акварельный портрет молодой женщины, в которой он узнает молодую г-жу Сван [см. Одетта], что Эльстир поначалу пытался скрыть: «”Дайте сюда акварель, – сказал он, – госпожа Эльстир идет, и хотя девушка в котелке никакой роли в моей жизни не играла, – можете мне поверить, – а все-таки моей жене смотреть на эту акварель незачем. Я сохранил ее только как любопытную иллюстрацию театральной жизни того времени”. Должно быть, акварель давно не попадалась Эльстиру на глаза, потому что, прежде чем спрятать, он внимательно на нее посмотрел: “Оставить надо только голову, – пробормотал он, – всё остальное,, по правде сказать, никуда не годится, так написать руки мог только начинающий”» [II:458-461].
Видя разочарование Рассказчика, случайно узнавшего, что Эльстир и маэстро Биш, «тот нелепый, с порочными наклонностями, художник, которого когда-то принимали у себя Вердюрены», – один и тот же человек, – Эльстир поступил «как настоящий учитель»: «…вместо того, чтобы отомстить за себя, он предпочел сказать мне нечто поучительное. “Нет такого благоразумного человека, – заметил он, который в молодости не наговорил бы чего-нибудь, или даже не вел бы образ жизни, воспоминание о котором было бы ему неприятно и который ему хотелось бы перечеркнуть. Но жалеть ему об этом все-таки не следует: он не может поручиться, что всякого рода нелепые или омерзительные воплощения, которые должны предшествовать последнему воплощению и через которые он прошел, не умудрили его… Я понимаю, что на портрете, который был написан с нас в нашу первоначальную пору, мы совсем непохожи; во всяком случае, он может произвести неприятное впечатление. И все-таки отрекаться от него не нужно, – ведь он является свидетельством, что мы действительно жили, что по законам жизни духа мы из жизни будничной, из жизни мастерских, артистических кружков, – если речь идет о художнике, – извлекли то, что выше этой жизни”» [II:475-477].
«Эльстир любил раздавать, любил отдавать себя другим. Всё, что у него было, – мысли, произведения и всё прочее, которое он ценил гораздо меньше, – он с радостью отдал бы тому, кто его понял. Но за отсутствием подходящего общества он жил уединенно, необщительно, и светские люди считали это позой и невоспитанностью, власти – неблагонадежностью, соседи – сумасбродством, а его родные – эгоизмом и самомнением» [II:437].
Во время своего второго пребывания в Бальбеке Рассказчик, будучи у в гостях у г-жи Вердюрен, выслушивает ее мнение об Эльстире: « “Эльстир! Вы знакомы с Тишем? – воскликнула г-жа Вердюрен. – Вы знаете, мы были с ним очень близки. Слава Богу, я с ним больше не вижусь. Нет, да вы спросите у Котара, у Бришо: для него у меня иногда ставился прибор, он бывал у нас каждый день. Вот уж кому разрыв с нашим «ядрышком» послужил во вред! Я сейчас покажу вам цветы, которые он писал для меня; вы увидите, какая разница между ними и тем, что он делает теперь, а вот теперешний Эльстир мне не нравится, совсем не нравится! Да ведь, помимо того, сколько раз он писал меня, я ему заказала портрет Котара”. – “И он написал профессора с лиловыми волосами, – подхватила г-жа Котар, забыв о том, что тогда ее муж еще не начинал преподавать. – Ну разве у моего мужа лиловые волосы?” – обратилась она ко мне. “Это не важно, – вскинув голову из презрения к г-же Котар и от восторга перед тем, о ком шла речь, возразила г-жа Вердюрен, – он обещал быть первоклассным колористом, отличным художником. А вот как, по-вашему, – снова обратилась она ко мне, – можно назвать живописью эти его композиции черт знает каких размеров, все эти громадины, которые он начал выставлять с тех пор, как перестал бывать у меня? Я называю это мазней, все это так шаблонно, ничего яркого, оригинального. Всего понемногу”… “Мне жаль Эльстира, – продолжала она, – он человек талантливый, но он даром растратил свой большой живописный темперамент. Ах, если бы он не порывал с нами! Из пего вышел бы лучший современный пейзажист. И ведь он так низко пал из-за женщины! Впрочем, меня это не удивляет, он человек приятный, но пошлый. В сущности, он зауряден. По правде сказать, я это сразу почувствовала. Откровенно говоря, он никогда меня не интересовал. Он мне нравился, вот и всё”… “Сказать по совести, мне непонятно, почему вы не стали принимать Эльстира вместе с женой, – заметил Котар, – он бывал бы у вас по-прежнему”. – “Прошу вас, господин профессор, держать себя в границах приличия. Я потаскушек в дом к себе не зову”, – отрезала г-жа Вердюрен. В свое время она делала все для того, чтобы вернуть Эльстира, и даже с женой. А до его женитьбы старалась рассорить их, говорила Эльстиру о его любимой женщине, что она глупа, нечистоплотна, распущенна, что она воровка. На сей раз г-жа Вердюрен своего не добилась. Эльстир порвал не с женой, а с салоном Вердюренов; и он был рад этому так, как радуются обретшие веру, благословляющие свою болезнь или превратность судьбы, благодаря которым они отошли от зла и которые направили их на путь спасения» [IV:403-406].
Рассказчик упоминает Эльстира в своей статье, опубликованной в «Фигаро» [VI:214].
В экранизациях:
Ролан Топор – «Любовь Свана» Фолькера Шлендорфа (1984)
Жан-Клод Друо – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)

Эльстир, Габриэль (Elstir, Gabrielle), жена Эльстира. Юноше-Рассказчику, очарованному стайкой бальбекских девушек, жена художника сперва «показалась довольно скучной; она была бы хороша, если б ей было двадцать лет и если б она гнала быка в римской Кампанье, но ее черные волосы поседели; она была заурядна, но не проста, так как полагала, что величественности в обхождении и горделивой осанки требует скульптурная ее красота, у которой возраст отнял, однако, все чары. Одета она была в высшей степени просто. Меня трогало, но и удивляло то, что Эльстир по любому поводу с почтительной нежностью, точно сами эти слова умиляли его и настраивали на благоговейный лад, обращался к ней: “Прекрасная Габриэль!” Позднее, познакомившись с мифологической живописью Эльстира, я тоже увидел в г-же Эльстир красоту. Я понял, что определенный идеальный тип, выраженный в определенных линиях, в определенных арабесках, которые постоянно встречаются в его творчестве, определенный канон Эльстир, в сущности, почти обожествил: всё свое время, все мыслительные свои способности, словом всю жизнь он посвятил задаче – как можно явственнее различать эти линии, как можно точнее их воспроизводить. …идеал раскрылся перед ним осуществленным вовне, в женском теле, в теле той, которая стала потом г-жой Эльстир» [II:461-462].
Альбертина отмечала ее элегантность, а на возражение Рассказчика, что жена Эльстира одевается удивительно просто, засмеялась: «Одевается она очень просто, это правда, но изумительно и, чтобы достичь того, что вы называете простотой, тратит бешенные деньги» [II:498; ср. в «Анне Карениной»: «…Анна переоделась в очень простое батистовое платье. Долли внимательно осмотрела это простое платье. Она знала, что значит и за какие деньги приобретается эта простота…» (гл. XIX)].





Эме (рис. Дэвида Ричардсона – http://proust-personnages.fr/?page_id=253 )

Эме (Aimé), метрдотель Гранд-отеля в Бальбеке, приезжавший сюда каждый год в летние месяцы. В год первого приезда Рассказчика в Бальбек жена Эме ждала ребенка [II:274].
Эме был очень обходителен с гостями, чью значимость он умел распознать по малейшим штрихам: «Как парикмахер, видя, что с чиновником, которого он бреет с особым почтением, заводит болтовню только что зашедший клиент, радуется, понимая, что они одного круга, и невольно улыбается, идя за чашечкой для мыла, при мысли, что в его заведении, в обыкновенной простой парикмахерской, развлекаются люди из общества, даже аристократы, так Эме, поняв, что мы – старые знакомые маркизы де Вильпаризи, шел за чашкой с полосканием для нас, улыбаясь той же скромно горделивой и нарочито сдержанной улыбкой, какой улыбается хозяйка дома, знающая, когда нужно удалиться. Еще он напоминал растроганного и ликующего отца, который украдкой наблюдает за счастьем жениха и невесты, связавших свои судьбы у него за столом. Кстати сказать, лицо Эме принимало счастливое выражение всякий раз, как при нем называли фамилию титулованной особы» [II:294-295].
Работая в зимние сезоны метрдотелем в парижском ресторане, «Эме, выделявшийся среди своих заурядных товарищей умением скромно блеснуть, совершенно непроизвольно излучал из себя нечто романическое, что обычно исходит на протяжении нескольких лет от пушистых волос и греческого носа, и этим он отличался от многих других слуг». Метрдотель сразу узнал своих бальбекских клиентов, заглянувших в ресторан – Рассказчика и Сен-Лу – и сам подошел принять заказ. «Эме осведомился о здоровье моей бабушки, я спросил, как поживают его жена и дети. Эме был хорошим семьянином, и мой вопрос его растрогал. Глядя на него, можно было сказать, что это человек умный, волевой, но знающий свое место… Однако впалые глаза Эме на его неподвижном лице, которым небольшая близорукость придавала таинственную глубину, ничего не выражали. В провинциальной гостинице, где он прослужил много лет до перехода в Бальбек, красивый очерк его теперь уже слегка пожелтевшего и утомленного лица, которое столько лет, вроде гравюры, изображающей принца Евгения, можно было видеть все на том же месте, в глубине почти всегда пусто залы, вряд ли привлекал к себе много любопытных взглядов. Таким образом, – по всей вероятности, за неимением знатоков, – он долго оставался в неведении насчет художественной ценности своего лица, а так как он был лишен темперамента, то и не захотел бы выставлять ее напоказ» [III:163-164].
Во время своего второго пребывания в Бальбеке Рассказчик часто общается с Эме: «Дело в том, что с некоторых пор Эме доставляло удовольствие поболтать со мной или, как он выражался, – без сомнения, желая подчеркнуть философский, с его точки зрения, характер наших бесед, – “порассуждать”. Я часто говорил ему, что меня стесняет то, что он стоит около меня, когда я ужинаю, а не сядет и не разделит со мной трапезу, а он говорил, что никогда еще не видел постояльца, который бы “так здраво рассуждал”… Как все коридорные в бальбекском отеле, как кое-кто из лакеев принца Германтского, Эме принадлежал к более древней, а следовательно, и к более благородной расе, чем сам принц. Когда вы приходили заказывать отдельный кабинет, вам сначала казалось, что в зале пусто. Но немного погодя в буфетной перед вами обозначался монументальный метрдотель из породы рыжеволосых этрусков, типичный ее представитель, который рано постарел из-за пристрастия к шампанскому и вскоре должен будет лечиться водами Контрексевиля. Все посетители требовали, чтобы подавал им он. Посыльные, молодые, щепетильные, вечно спешившие улизнуть, потому что в городе их ждала любовница, старались поскорей удрать. Эме упрекал их в том, что они народ не положительный. Он имел на это право. Сам он был положителен. У него были жена и дети, ради них он поддерживал свое реноме. Если ему делали авансы иностранка или иностранец, он не отвергал их предложений, хотя бы ему пришлось остаться на ночь в отеле. Дело у него было на первом месте» [IV:464-466]
«На другой день после моих приемных дней я, естественно, никого к себе не ждал, и автомобиль опять заезжал за нами – за Альбертиной и за мной. Когда мы возвращались, Эме, стоя у входа в отель на первой ступеньке, не мог удержаться, чтобы страстным, любопытным и жадным взглядом не проследить за тем, сколько я дал шоферу на чай. Как я ни старался зажать в руке монету или бумажку, взор Эме раздвигал мои пальцы. Отворачивался он мгновенно: ведь он же был человек скромный, благовоспитанный и сам, обычно довольствовался сравнительно небольшими доходами. Но деньги, которые получал кто-то другой, возбуждали в нем непреодолимое любопытство, и у него текли слюнки. В такие краткие мгновенья он напоминал ребенка, поглощенного и увлеченного чтением романа Жюля Верна, или человека, ужинающего в ресторане рядом с вами, увидевшего, что для вас начали разрезать фазана, тогда как он не может или не хочет позволить себе это блюдо, и отвлекающегося от серьезных мыслей только для того, чтобы приковать к птице улыбчивый, нежный и завистливый взгляд» [IV:506].
Услужливый Эме не раз выполнял различные поручения Рассказчика, связанные с выяснением любовных связей Альбертины: в пятой книге «Поисков» он присылает ему фотографию ее вероятной любовницы Эстер Леви [V:434], в шестой, после смерти Альбертины, проводит по просьбе рассказчика целое расследование: «Что мне стоило хотя бы попытаться узнать, не предавалась ли в то или иное время Альбертина в этой душевой чему-либо недозволенному или, по крайней мере, чему-либо такому, что могло показаться подозрительным? Послав кого-нибудь в Бальбек, я, пожалуй, кое-что разведал бы? При ее жизни я, конечно, ничего бы не разузнал. Но языки развязываются самым странным образом, и если люди не боятся обозлить виновную, то с удовольствием рассказывают о ее поступке… Я задавал себе вопрос: кого бы направить для проведения расследования на месте, в Бальбеке? Наиболее подходящим мне показался Эме. Не считая того, что он великолепно знал местность, он принадлежал к породе простых людей, живущих своими интересами, преданных тем, кому они служат, безразличных ко всему, что относится к области морали… Я отправил Эме в Бальбек, так как предчувствовал, что на месте он узнает многое» [VI:102-104,128]



Эме сообщает Марселю результаты своего расследования
Кадр из фильма 2011 г.

Эме со всей тщательностью провел расследование; при этом его старательность не знала границ – дознание Эме вел и днем и ночью, в частности, с прачкой, одной из любовниц Альбертины: «…В тот вечер она мне больше ничего не рассказала, но, будучи верным Вашим слугой, преисполненный желанием сделать для Вас всё, что угодно, я привел прачку к себе на ночь… Я понимаю, что мадмуазель Альбертина получала от всего этого удовольствие, – эта малышка в самом деле кому хочешь угодит» [VI:145-146].
Кроме того, Эме позднее сообщил Рассказчику и о порочных связях его друга Робера де Сен-Лу: «Да, сударь, – сказал он мне, – это всем известно, и я тоже знаю давным-давно. Еще в тот год, когда вы в первый раз приехали в Бальбек, господин маркиз заперся с моим лифтером под предлогом, что ему нужно проявить фотографии вашей бабушки. Мальчишка даже собирался подать жалобу, и нам с трудом удалось замять это дело» [VI:346].
В экранизациях: Эрик Вердин – «В поисках утраченного времени» Нины Компанеец (2011)

д`Эпинуа (d`Épinoy), принцесса, внезапно открывшая для себя салон Одетты Сван (в тот момент, когда к Одетте начали приходить “на Бергота” представители высшей знати): «Принцессе д`Эпинуа хотелось, чтобы Одетта что-нибудь пожертвовала в пользу общества “Франция”, и с этой целью она поехала к ней – так же, как поехала бы в галантерейный магазин, – уверенная, что встретит у нее даже не презираемых, а просто неизвестных людей, и замерла, когда перед ней отворилась дверь не в ту гостиную, какую она нарисовала в своем воображении, а в некую волшебную комнату, где – словно глазам ее представилось феерическое превращение – она узнала в ослепительных статистках, полулежавших на диванах, сидевших в креслах, называвших хозяйку дома просто по имени, принцесс и герцогинь, которых ей, принцессе д`Эпинуа, с большим трудом удавалось заманить к себе и которых, исполняя обязанности хлебодаров и виночерпиев, награждаемых благосклонным взором Одетты, угощали оранжадом и печеньями маркиз дю Ло, граф Луи де Тюрен, принц Боргезе, герцог д`Эстре. Принцесса д`Эпинуа, сама того не сознавая, рассматривала светскость как одно из внутренних человеческих качеств – вот почему она была вынуждена развоплотить г-жу Сван и перевоплотить ее в элегантную даму» [IV:174-175].

д`Эрвек (d`Herweck) длинноволосый баварский музыкант, которому покровительствует
принцесса Германтская. У нее на вечере музыкант в присутствии герцога Германтского поздоровался с его женой: «Ориана поклонилась ему, а герцог, в бешенстве оттого, что его жена здоровается с незнакомым ему человеком, у которого странная внешность и, как полагал герцог, очень скверная репутация, посмотрел на жену вопрошающе грозно, будто хотел сказать: “Это еще что за пещерный человек?” Для бедной герцогини Германтской положение создалось критическое, и, если бы в душе у музыканта нашлась хоть капля жалости к супруге-страдалице, он бы удалился немедленно. Но то ли он был не в силах стерпеть оскорбление, нанесенное ему публично при его старинных друзьях из круга герцога, присутствие которых отчасти, быть может, оправдывало его молчаливый поклон, и ему хотелось показать, что он имел право поздороваться с герцогиней Германтской как со своей знакомой, то ли он находился под неосознанным и необоримым влиянием своего промаха, который понуждал его – именно тогда, когда следовало бы довериться разуму, – соблюсти все правила светского обхождения, но только музыкант еще ближе подошел к герцогине Германтской и сказал: “Ваша светлость! Я хочу просить вас оказать мне честь – представить меня герцогу”. Герцогиня Германтская была в полном отчаянии. Но в конце концов, хотя герцог ей изменял, все-таки она была герцогиня Германтская, и ни у кого не должно было возникать подозрений, что у нее отнято право представлять мужу своих знакомых. “Базен! – сказала она. – Позвольте вам представить господина д'Эрвека”… Между тем, единым движением и всем телом повернувшись к нескромному музыканту и став к нему лицом, герцог Германтский, величественный, безмолвный, разгневанный, похожий на мечущего громы Юпитера, несколько секунд сохранял неподвижность, сверкая глазами, полными яростного удивления, со встопорщившимися волосами, точно вздыбившимися над кратером. Затем, словно под действием силы, принуждавшей его во что бы то ни стало оказать просимую любезность, всем своим устрашающим видом как бы призывая в свидетели присутствовавших, что он не знает баварского музыканта, заложив за спину руки в белых перчатках, он подался вперед и поклонился музыканту так низко, так внезапно, так стремительно, в этом его поклоне было столько изумления и столько злобы, что музыкант задрожал и, раскланиваясь, начал пятится назад, чтобы не получить страшного удара головой в живот» [IV:100-102].

Юрбелетьева (Yourbeletieff, princesse) княгиня, содействовавшая продвижению русского балета в Париже. Впоследствии с ней сошлась г-жа Вердюрен: «У г-жи Вердюрен труппа была высокоодаренная, сыгранная, репертуар – первосортный, не было только публики. И как только вкус публики изменил доступному, французскому искусству Бергота и публика увлеклась главным образом экзотической музыкой, г-жа Вердюрен, взявшая на себя роль собственного корреспондента всех иностранных знаменитостей в Париже, вскоре, вместе с обворожительной княгиней Юрбелетьевой, преобразилась в старую фею Карабос, но только всемогущую, при русских танцовщиках. Нашествие этих очаровательных артистов, которые не обольщали только критиков, лишенных вкуса, как известно, вызвало в Париже лихорадку чисто эстетическую, не такую болезненную, но, быть может, не менее сильную, чем дело Дрейфуса. Теперь снова, но только вызывая к себе иное отношение в свете, г-жа Вердюрен пробивалась в первый ряд. В былое время она восседала на видном месте, рядом с г-жой Золя в трибунале, на заседаниях суда присяжных, а когда новое поколение, рукоплескавшее русским балетам, увешанное модными эгретками, теснилось в Опере, в первой ложе всякий раз можно было видеть г-жу Вердюрен рядом с княгиней Юрбелетьевой… теперь зрители, которым не хотелось идти спать после бури восторгов, которую поднимала «Шахерезада» или пляски на представлении «Князя Игоря», отправлялись к г-же Вердюрен, где, под председательством княгини Юрбелетьевой и Покровительницы, каждый вечер устраивались дивные ужины для танцовщиков, перед спектаклем не ужинавших, чтобы не утратить легкости, для директора их труппы, для великих композиторов Игоря Стравинского и Рихарда Штрауса…» [V:278-279].
Пруст видел постановку «Шехерезады» с участием Нижинского и Карсавиной 4 июня 1910 г. – [Михайлов А.Д. Комментарии // Пруст М. В поисках утраченного времени: Пленница. М., 1990, примечание к с.232]. В числе прототипов княгини Юрбелетьевой называют и М.К.Тенишеву: «Персонаж этот… мог вобрать в себя отдельные черты богатых русских дам-меценаток, в начале века активно содействовавших различным художественным и театральным начинаниям; такова была, например, М.К.Тенишева (1867-1928), собирательница картин, устроительница выставок и т.п., тесно связанная с группой “Мир искусства”» [Михайлов А.Д. Комментарии // Пруст М. В поисках утраченного времени: Пленница. М., 1990, примечание к с.231]

Оглавление путеводителя по Прусту

Наш небольшой путеводитель завершен.
Надеюсь, кому-нибудь когда-нибудь он будет полезен.
.

Link | Leave a comment |

Comments {4}

klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан

(no subject)

from: klausnick
date: Aug. 23rd, 2018 06:05 pm (UTC)
Link

Вами проделана огромная работа. Снимаю шляпу. Обязательный комментарий при чтении Пруста.

Reply | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Aug. 24th, 2018 04:14 am (UTC)
Link

Работа была очень интересная. И, что хорошо, совершенно свободная, не "на потребителя", а чисто дела ради.
Ведь даже Википедия, казалось бы, предполагающая свободный энциклопедический труд - всё равно весьма заточена "под потребителя", как железнодорожные рельсы.

Reply | Parent | Thread

Денис Карасев

(no subject)

from: karasevdenis
date: Aug. 23rd, 2018 08:04 pm (UTC)
Link

Спасибо большое. От Вас узнал, о ком писал Пруст (при том, что вообще не читаю беллетристику).

Reply | Thread

Максим

(no subject)

from: 1_9_6_3
date: Aug. 24th, 2018 04:23 am (UTC)
Link

Очень рад! Конечно, это лишь небольшой и весьма специфический пробег по книгам Пруста, но это именно пробег по текстам, а не по чьим-то впечатлениям от них.

Reply | Parent | Thread