Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Categories:

Путеводитель по Прусту. Письма (2)

Письма Пруста

(перевод Е.П.Гречаной)


Из письма Альфонсу Дарлю (1888; Прусту 17 лет)
«...Я больше не наслаждаюсь безоговорочно тем, что раньше доставляло мне наивысшую радость: литературными произведениями. Когда я читаю, к примеру, стихотворение Леконта де Лиля, я испытываю прежнее бесконечное наслаждение, но при этом другое «я» наблюдает за мной, и ему забавно находить причины моего удовольствия. Другое «я» видит их в связи, которая существует между мной и произведением, уничтожает таким образом собственную красоту этого произведения, тут же воображает иную, противоположную красоту и наконец почти полностью убивает всё удовольствие». (с.56-57)


Из письма Женевьеве Штраус (1891; Прусту 20 лет)
«Правда о госпоже Штраус.
Дело в том, что сперва я поверил, будто вы любите красивые вещи и прекрасно в них разбираетесь, – но затем я увидел, что вам на них наплевать; – потом я поверил, что вы любите отдельных людей, но теперь я вижу, что и на них вам наплевать. Полагаю, что вы любите только определенный образ жизни, который позволяет обратить внимание не столько на ваш ум, сколько на ваше остроумие, и не столько на ваше остроумие, сколько на ваш такт, и не столько на ваш такт, сколько на ваши наряды. Вы особенно любите этот образ жизни – и вы очаровываете. Вы очаровываете, и потому не радуйтесь тому, что я меньше люблю вас. Дабы доказать вам обратное (ибо вы хорошо знаете, что дела служат лучшим доказательством, нежели слова, ведь вы иногда что-то говорите, но никогда ничего не делаете), я пришлю вам красивейшие цветы, и это рассердит вас, сударыня, ибо вы не снисходите до того, чтобы поощрять чувства, во власти коих с мучительным восторгом я остаюсь
Вашего Величавого Равнодушия
покорнейший слуга
Марсель Пруст»

(с.62)


Из письма Роберу де Монтескью (3 января 1895)
«...Посылаю Вам также мои наилучшие пожелания по случаю Нового года, заключив в эту традиционную формулу все мои чувства к вам, как давние, так и новые. Три года тому назад [до знакомства с Монтескью] я не решался ничего ждать от нового года ни для меня, ни для других. Мне казалось, что если года сменяются, то люди остаются теми же, и что будущее, средоточие наших желаний и мечтаний, предопределено тем самым прошлым, повторения которого в будущем мы совсем не хотим, а между тем это будущее так ясно звучит веселыми и мрачными голосами колоколов, которые мы прежде раскачали...» (с.121)



Из писем Сюзетте Лемэр (май 1895)
«...это подлинно музыкальные темы, ибо они иррациональны...» (с.127)
«...сущность музыки состоит в том, что она пробуждает в нас таинственные (и невыразимые на языке литературы и вообще всех искусств, которые используют слова и, следовательно, определенные идеи, или определенный материал, таких как живопись и скульптура) глубины нашей души, недосягаемые для всего конечного и для всех искусств, предмет которых – конечное, недосягаемые и для науки: потому эти глубины можно назвать религиозными...» (с.129)


Из письма Рейнальдо Ану (28/29 августа 1896)
«...балласт удовольствия, который необходимо сбросить, чтобы подняться ввысь» (с.163)
[о Малларме]: «...его темные и блестящие образы, наверное, остаются образами вещей, поскольку мы не можем вообразить ничего другого, но они отражены, так сказать, в темной и гладкой поверхности черного мрамора. Так в ясный день во время торжественных похорон цветы и солнце отсвечивают черным. Между тем “сияет” все “та же” весна, только это весна в катафалке». (с.165)


Из письма Константину Бранковану (19 августа 1899)
«Дорогой князь,
Я недавно получил ваше неразборчивое и очаровательное письмо. Вы знаете, что написанное вами достойно быть прочитанным, и хотите, чтобы это стоило труда. Ваш почерк – как поэзия Малларме. В сущности, это еще одна любезность: вы заставляете меня провести в обществе вашего письма больше времени, чем если бы его легко было прочитать. Письмо подобно визиту, а неразборчивое письмо подобно продолжительному визиту. Ваши письма словно говорят: я пришел не на минуту, а на целый день. Я читал ваше письмо целый день и дорожу им по причине труда, которого оно мне стоило. Но я не потому люблю его, и вот что я должен был сказать вам сразу вместо этих глупых шуток. Ваше письмо – изысканно, и я от всего сердца благодарю вас. Я буду бережно хранить его; не потому, что оно похоже на образец иероглифов, но потому, что оно является свидетельством дружбы...» (с.206-207)

Из письма Антуану Бибеско (4 декабря 1902; его мать умерла 18 октября)
«Милый Антуан,
Напрасно я все время думал о тебе и воображал твою скорбь: когда я получил твое грустное письмо, увидел твой мелкий, совершенно изменившийся почерк, маленькие буквы, сузившиеся, как глаза, которые долго плакали, всё это вновь так потрясло меня, словно я впервые осознал твою глубокую печаль. Помню, когда матушка потеряла своих родителей, а это было для нее так ужасно, что не знаю, как она смогла жить дальше, я видел ее каждый день с утра до вечера и ничего особенного не замечал, а потом поехал в Фонтенбло и позвонил ей оттуда. И вот я вдруг услышал, в трубке ее надтреснутый, глухой, навсегда изменившийся голос и только по этим, словно кровоточащим, обломкам впервые с ужасом осознал, что она навеки сломлена этой утратой. Такое же впечатление произвело на меня твое письмо, в котором чувствуется, как тебе тяжело писать, говоришь ли ты о своей печали или нет. Твое письмо обрадовало меня, если можно так сказать, но и заставило очень страдать...» (с.270)


Из письма Константину Бранковану (вт. пол. января 1903)
«Дорогой друг
Вы знаете, как я вас люблю – и мне в особенности не хотелось бы походить на человека, который упрекает вас в чем-либо после того, как вы были столь милы по отношению ко мне и моему Рёскину [Бранкован основал в 1902 г. литературно-художественный журнал «Латинское возрождение», прустовский перевод Рёскина готовился к публикации в февральском и мартовском номерах 1903 г.], – но все же мне кажется невероятным, учитывая, что я работал четыре года над переводом “Амьенской Библии”, что этот перевод должен вот-вот появиться, что он стоил мне большого труда и что я придаю ему большое значение, – учитывая всё это, мне кажется невероятным, что вы могли сказать в присутствии Лориса (да и любого другого) то, что вы сказали: “В сущности вы ведь не знаете английского, и в вашем переводе должно быть много ошибок”. Я знаю, что вы сказали это без злого умысла, милый Константин. Но я спрашиваю вас, мог ли поступить хуже тот, кто ненавидел бы меня и пожелал бы одним словом уничтожить результатом четырех лет моей работы, которую я продолжал даже во время болезни, тот, кто хотел бы, чтобы никто не читал мой перевод и чтобы он был признан несостоявшимся?
...Что касается самого перевода, то вы знаете, что у меня нет привычки расхваливать то, что я делаю, и навязывать окружающим мои произведения. Но я считаю, что данный перевод, не в силу моего таланта, которого у меня нет, а потому, что он выполнен с огромным чувством ответственности, является переводом, каких мало, настоящим воссозданием подлинника. Если бы вы знали, что в подлиннике не осталось ни одного сомнительного выражения, ни одной темной фразы, по поводу которых я не советовался бы по меньшей мере с десятком английских писателей, переписка с коими составляет целые папки, вы не произнесли бы слово “ошибка”. Углубляясь в смысл каждого слова, в значение каждого выражения, стараясь понять связь идей, я до такой степени постиг этот текст, что каждый раз, когда я обращался за советом к англичанину или к французу, прекрасно знающему английский, относительно какого-нибудь трудного места, они обычно не сразу видели трудность и поздравляли меня, говоря, что я знаю английский лучше, чем англичанин. Они ошибались. Я не говорю ни слова по-английски и не очень хорошо читаю на этом языке. Но за четыре года работы над “Амьенской Библией” я выучил ее наизусть и до такой степени усвоил, что она приобрела для меня полную прозрачность, в которой видны только туманности, существующие не потому, что наше зрение не совершенно, а потому, что созерцаемые понятия неизбывно темны.
...Я говорю вам, дорогой друг, вещи, говорить которые мне не свойственно. Думаю, что я ни разу в жизни не рассказывал никому столько о себе самом. Но я был немного возмущен вашими несправедливым высказыванием и напуган при мысли о последствиях, которые могут иметь для меня ваши слова.
...Как ни смешны мои доводы, разве они не необходимы? И в то же время, если вы попросите у меня пить по-английски, я вас не пойму, так как я изучал английский, когда у меня были приступы астмы и я не мог говорить, я выучил его глазами и не умею ни произносить слова, ни понимать их. Я не претендую на знание английского языка. Я претендую на знание Рёскина. А вам известно, что я претендую на немногое.
...Исправленная корректура – у моего консьержа. Я внес все изменения. Но если ваш журнал присылает вторую корректуру, я мог бы ее прочитать, чтобы убедиться в том, что мои исправления были правильно поняты… Но, разумеется, я сделаю все исправления, которые вы сочтете нужным. Только я опасаюсь, что мы слишком упростим Рёскина и ослабим его странное очарование, превратив его в своего рода Мериме».
(с.278-280)


Из письма Мэри Нордлингер (17/24 апреля 1904)
[о переводе из Рёскина]: «...Вы говорите по-французски не только лучше, чем француженка, но как настоящая француженка. Вы пишете по-французски не только лучше, чем француженка, но как настоящая француженка. Но, когда вы переводите с английского, ваша изначальная природа дает о себе знать; словам возвращаются свойства, нюансы, смысл вашего родного языка, и они подчиняются его правилам. Как бы ни были очаровательны эти английские одежды французских слов, вернее, это внезапное появление английских оборотов и физиономий посреди французских одеяний и масок, следует умерить эту живость, отойти от оригинала и придать ему французский вид». (с.339)


Из письма Анне де Ноай (12/13 июня 1904)
«...если задуматься о том, что же составляет совершенную красоту некоторых произведений, “Басен” Лафонтена или комедий Мольера, то окажется, что это не их глубина или какое-то на первый взгляд важное достоинство. Нет, это своего рода постепенный переход красок, прозрачное единство, в котором все вещи, утратив свой первоначальный облик, располагаются рядом друг с другом в определенном порядке, освещенные тем же светом, отражающиеся друг от друга, и при этом ни одно слово не остается для них чужим и не противится их союзу...» (с.355-356)

Из письма Эмилю Малю (10/11 декабря 1907)
«...Я вкладываю столько тщания в мои “Хроники” для “Фигаро”, впрочем, не имеющие ничего общего с архитектурой, что простое сравнение заставляет меня прочитать огромные тома. А убедившись в точности моего образа, я выбрасываю его, так как он стал мне противен! Поэтому мне нужен час, чтобы написать статью, месяц, чтобы потом всё проверить, вовсе не используя при этом результаты моих поисков, и секунда, чтобы порвать всё написанное. Но это не помешало тому, что в моей последней статье о соборе Лизье есть чудовищные ошибки, о которых я знаю, но которые у меня нет духа исправить.
Полагаю, впрочем, что при отсутствии, как у меня, дара к таким исследованиям не следует примешивать к написанному то немногое, что удалось узнать из книг. Так я пообещал “Фигаро” статью о “Церквях, которых больше нет”, о том, какими были церкви до того, как революционеры, а также глупость протестантов, тупость археологов, невежество духовенства и забота властей постепенно их не обобрали. Но я отказался от моего намерения, опасаясь, что немного поэзии, рожденной от двух-трех личных впечатлений, будет затоплено сведениями, неизбежно взятыми из вторых рук...
Простите, сударь, что говорю с вами так же, как тем вечером, о котором я сохраню живейшее воспоминание, когда я был рад познакомиться с вами. Раньше в школе заставляли писать сочинение, в котором следовало доказать, а это действительно не лишено здравого смысла, что тюрьма, в которой Сервантес писал “Дон-Кихота”, была сладостнее для него, чем дворцы и т.д. Будка вашего привратника – одно из тех мест, о которых я буду вспоминать с наибольшим удовольствием.
Прошу вас принять, сударь, искреннее выражение моего почтения, восхищения и благодарности.
Марсель Пруст».
(с.548-549)
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени»
Subscribe

  • Подготовка к визиту Хрущева в США

    Осень 1959 года. Американский бизнес готов встретить Красных во всеоружии: Подробности – в снимках и подписях, добавленных ко вчерашнему…

  • От Москвы до самых до окраин

    Это еще не Москва. Это Лос-Анджелес, по советским меркам – совершеннейшая глубинка. 1963 год. Неужели тот год был в Калифорнии годом русского…

  • Перед всенародным голосованием...

    ...99 лет тому назад: выходные данные и подробности этого прелестного снимка: С.В.Красинский Женотдел Замоскворецкого комитета РКП(б). 1921…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments