Максим (1_9_6_3) wrote,
Максим
1_9_6_3

Category:

Путеводитель по Прусту: Хронология (7)

Приложением к вики-статье «В поисках утраченного времени» продолжаем хронологический обзор романа.
7 том – «Обретенное время».
Ссылки – в квадратных скобках; римские цифры обозначают тома «Поисков» или цитируемого автора, арабские – страницы.
VII – Обретенное время / пер. с фр. А. Н. Смирновой. – С-Пб.: Амфора, 2001. – 382 с.
(другие тома – см. предыдущие обзоры)

Сюжетная хронология: герой еще гостит в Тансонвиле у Жильберты; несколько раз туда приезжал и Сен-Лу [VII:6]. Описывая изменения, произошедшие в Робере («по мере того, как господин де Шарлюс оседал, Робер... становился стройнее, стремительней – противоположное следствие того же порока»), Рассказчик отмечает те же черты, какие уже фиксировал в поведении и облике Леграндена [VI:274]. В том же направлении образ Леграндена дополняет Франсуаза, «которая успела уже заметить и оценить всё, что господин де Шарлюс сделал для Жюпьена, а также всё, что Робер де Сен-Лу делал для Мореля» и отмечала, что «Легранден тоже много помогал Теодору» (во времена детства героя – подростка-приказчика из бакалейной лавки в Комбре). «Она решительно осуждала Теодора, который водил за нос Леграндена, но при этом, похоже, нисколько не заблуждалась относительно характера их отношений, поскольку добавляла: “Тогда мальчик все-таки понял, что нужно не только брать, но и самому что-то отдавать, и сказал: «Возьмите меня с собой, я буду вас любить, я буду ухаживать за вами», и право же, это такой великодушный господин...”» [VII:8-9].

Рассказчик о новых пристрастиях Сен-Лу и о его отношениях с Морелем: «Став – во всяком случае, в этот непростой для него период – гораздо жестче и суше, чем прежде, он почти не проявлял теплых чувств по отношению ко мне. Зато он был преувеличенно внимателен к Жильберте, что зачастую напоминало дурное комедиантство и выглядело довольно неприятно. Не то чтобы в действительности Жильберта была ему безразлична. Нет Робер любил ее. Но он все время лгал ей – все его уловки были шиты белыми <…> Что было самым неприятным во всей этой ситуации, так это его себялюбие, ведь ему льстило, что Жильберта любит его <…> В конце концов, доверив Жильберту моему попечению, он снова отправлялся в Париж» [VII:7,11].

Слои времён: «В памяти моей, даже бессознательной памяти, больше не было места для любви к Альбертине. Но похоже, существует еще и бессознательная память тела, тусклая и бесплодная имитация той, другой, и живет она дольше... Ноги, руки полны оцепеневших воспоминаний» [VII:7].

Несогласованность сюжетных событий: «я всё меньше понимал, почему Мореля, да и Берготта принимают как своих повсюду, где находись Сен-Лу [молодожены]: в Париже ли, в Тансонвиле. Морель уморительно подражал Берготту. Впоследствии не нужно было просить, чтобы он его изобразил. Бывают такие истероидные личности, которых не нужно даже вводить в состояние гипноза, чтобы они представили себя тем или иным человеком, так и он просто становился другим персонажем, вот и всё» [VII:8] – Бергот умер еще в V книге, но это была одна из поздних вставок, которые Пруст не успел согласовать с рукописями дальнейших частей «Поисков»; что же касается подражания, то здесь есть перекличка с тем, как сам Пруст, развлекая друзей, блестяще пародировал речь и манеры Монтескью.

Рассказчик вспоминает о том, что имя Альбертины он впервые услышал от Жильберты, «ведь они были школьными подругами» [VII:7] – это не согласуется с текстом II книги, когда 15-летняя Жильберта сообщает герою, что эта девочка, «которая ходила в нашу школу, – но только она на класс моложе меня… Я ее не знаю. Я видела ее, когда она проходила мимо, и ей со всех сторон кричали: “Альбертина, Альбертина»”» [II:97-98].

Новые темы – «мастерская писателя», «художник и модель»: Рассказчик, в очередной раз анализируя варианты своих прошлых восприятий поведения Альбертины, Жильберты, Робера, но отстранившись теперь от темы передачи эмоциональной составляющей этих восприятий, спокойно раскладывает их перед читателем (подобно художнику, показывающему подготовительные рисунки и эскизы к картине), сортирует по мотивам поведения: Альбертина «должно быть, жила возле подруги мадемуазель Вентей или Андреа, отделенная непроницаемой перегородкой от них, полагающих, будто она “не в курсе” и разузнала всё впоследствии – так женщина, которая выходит замуж за литератора, стремится пополнить свое образование – чтобы мне понравиться, доказав, что способна отвечать на мои вопросы, до того самого дня, когда она, осознав, что находится в плену у ревности, пошла на попятный, отказавшись от своих намерений... Мне даже пришла мысль, что Робер женился, намереваясь, заведя интрижку и направив ее в нужное русло, узнать от нее, что она не питает отвращения к женщинам, и надеялся на удовольствия, которые, судя по всему, так и не получил у себя, коль скоро стал искать их в другом месте. Ни одно из этих предположений не казалось нелепым, ибо у женщин, таких, как дочь Одетты или юных девушек из их компании, можно встретить такое разнообразие, такое сочетание различных склонностей, сменяющих одна другую, что они, эти женщины, легко переходят от связи с другой женщиной к безумной любви к мужчине, причем определить истинную и преобладающую склонность представляется делом весьма затруднительным» [VII:17].

Жильберта «в тот последний вечер, что я провел у нее, дала мне, чтобы я смог почитать перед сном, одну книгу, которая произвела на меня впечатление весьма яркое и неоднозначное, впрочем, вряд ли оно могло продержаться долго. Это был томик неизданных дневников братьев Гонкур» – герой погружается в чтение, а Рассказчик приводит большой отрывок из «Дневника» (авторский пастиш), в котором описывается посещение Эдмоном Гонкуром нового особняка Вердюренов; среди гостей, представляющих поздний состав их салона (каким его видел Марсель в Ла-Распельер), удивительным образом присутствует и рассказывает анекдотические небылицы коллекционер Сван, (порвавший с Вердюренами задолго до рождения дочери и женитьбы на Одетте) [VII:17-26].
Читателю, уже введенному предыдущими рассуждениями автора в «мастерскую писателя», этот сочиненный отрывок предъявлен как литературная фигура, в связи с которой начинает разворачиваться тема «художник и модель» (но еще не в той патетической форме, которой отмечены многие страницы второй половины книги): «Обитал во мне некий персонаж, более или менее умеющий смотреть, но персонаж этот то появлялся, то исчезал, и оживал он именно тогда, когда проявлялась некая сущность, общая для множества вещей, и это была его пища и радость. Тогда этот персонаж смотрел и слушал, но только лишь до определенной степени, наблюдение еще не включалось... от меня ускользал смысл сказанного людьми, ведь меня интересовало не то, что именно хотели они сказать, но как они это говорили, способ выражения... это и являлось конечной целью моих изысканий, источником моего наслаждения – найти общую для того и другого точку. Это случалось лишь тогда, когда я замечал, что мое сознание, до сих пор спокойно дремавшее, несмотря на оживленную беседу, которую я в это время вел и которая могла бы обмануть окружающих, не подозревающих, какое полнейшее равнодушие скрывается за этим оживлением, мое сознание вдруг радостно пускалось на охоту, но то, что намеревалось оно ухватить и осмыслить – например, одинаковость салона Вердюренов в разные времена, в разных обстоятельствах – находилось где-то очень глубоко, вне очевидного, в некой зоне, расположенной на отшибе <…> В результате, когда мне удавалось собрать все свои наблюдения над гостями, сделанные в течение вечера, получался странный чертеж, график психологических законов, причем интерес к собственно беседе, что вели окружающие, практически не имел никакого значения» [VII:27-28] – и др. [VII:27-32].

Сюжетная хронология: «поскольку заболевание мое прогрессировало, мне придется порвать с обществом, отказаться от путешествий и музеев и отправиться в специальную лечебницу» – герой «полностью отказался от идей писательства и находился на излечении в санатории далеко от Парижа, до тех самых пор, пока там в начале 1916 года стало опять не хватать медицинского персонала» [VII:32,33].

До этого он лишь однажды побывал в Париже, «в августе 1914, чтобы пройти медицинское освидетельствование, после которого и был помещен в свою лечебницу» [VII:33]. «в 1914 году за два месяца, проведенные мною в Париже, мне мельком удалось повидать господина де Шарлюса, встретиться с Блоком и Сен-Лу, с последним всего лишь два раза <…> Когда я в первый раз увидел его после объявления войны, то есть в начале следующей недели, и Блок, высказывающий резкие шовинистические взгляды, оставил нас, Сен-Лу стал с едкой иронией насмехаться над самим собой по поводу того, что не пошел в армию <…> Не прошло и двух дней, как кое-какие ставшие известными мне факты доказали, что я глубоко заблуждался, интерпретируя слова Робера: “Если кто-то отказался отправиться на фронт, значит он просто-напросто боится”. Сен-Лу произнес это, чтобы блеснуть в разговоре... поскольку не был уверен, что его попытки отправиться добровольцем увенчаются успехом <…> через несколько дней Блок в корне переменил свое отношение к войне и, явившись ко мне, выглядел совершенно потрясенным. Несмотря на “близорукость”, он был признан годным к службе» [VII:47,49].

«в Париже я оставался недолго и довольно скоро вернулся в свою клинику. Хотя вообще-то программа лечения, предписанного доктором, предусматривала полную изоляцию, мне дважды передавали письма: один раз от Жильберты, другой – от Робера. Жильберта писала мне (если не ошибаюсь, это было в сентябре 1914 года), что при всем ее страстном желании остаться в Париже... постоянные налеты авиации на город вызывали у нее такой страх, особенно за жизнь маленькой дочки, что она сбежала из Парижа последним поездом, который уходил в Комбре». Вскоре в Комбре вошли немцы, и ей пришлось разместить их штаб в Тансонвиле, но вели они себя так хорошо, что «Жильберта была неистощима на похвалы превосходному воспитанию штабных офицеров и даже солдат <…> если письмо Жильберты было в каком-то смысле проникнуто духом Германтов... то письмо Робера [с фронта], которое я получил без малого месяц спустя, гораздо в большей степени выявляло в нем Сен-Лу, чем Германта» [VII:63].

«И вот теперь, во время второго моего приезда в Париж, буквально на следующий день я получил еще одно письмо от Жильберты, которая, вне всякого сомнения, совершенно забыла о том, первом... потому что свой отъезд из Парижа в конце 1914 года теперь... она изображала совсем по-другому: “...когда я узнала, что моему дорогому Тансонвилю грозит опасность, я не могла допустить, чтобы наш старый управляющий один противостоял этой опасности. Я поняла, что мое место рядом с ним”». На другой день после получения этого письма к герою, «приехав с фронта и собираясь вновь отправиться туда», зашел Сен-Лу, искавший Мореля [VII:67-68,70].

«В один из первых своих вечеров после возвращения в 1916 году, желая услышать о том единственном, что меня тогда интересовало, о войне, я отправился после ужина к госпоже Вердюрен, поскольку надеялся встретить у нее госпожу Бонтан, одну из правительниц этого военного Парижа, заставляющего вспомнить об эпохе Директории» [VII:33] – два дня спустя после встречи с Робером [VII:68].

Слои времён: «У дам времен Первой директории была одна королева, юная и прекрасная, ее звали госпожа Тальен. У дам Второй их было две, обе старые и уродливые, госпожа Вердюрен и госпожа Бонтан <…> дрейфусарство господина Бонтана, невидимое и неощутимое, как дрейфусарство всякого политического деятеля, было так же незаметно, как скелет под кожей. Никто не поставил бы ему в упрек его былое дрейфусарство, ведь светские люди рассеяны и забывчивы, а еще потому, что это было в весьма давние времена, а казалось, в еще более давние, поскольку нынче в свете хорошим тоном считалось говорить, что довоенное время от военного отделяло нечто весьма глубокое, как геологический период, и даже сам Бришо, этот националист, когда случалось ему упомянуть о деле Дрейфуса, говорил: “В те доисторические времена” <…> Господин Бонтан и слышать не хотел ни о каком мире с Германией, пока она не будет раздроблена на мелкие кусочки... он был из тех, кого господин Бришо называл “экстремистами”, и это было лучшее свидетельство гражданственности, какое только можно было ему вручить. Разумеется, первые три дня госпожа Бонтан чувствовала себя немного чужой посреди всех этих людей, которые просили госпожу Вердюрен быть ей представленными... Но уже начиная с четвертого дня она весьма основательно стала обустраиваться в предместье Сен-Жермен. Порой рядом с нею еще можно было увидеть осколки мира, который здесь не был известен, но удивлял не больше, чем скорлупа вокруг цыпленка, это были люди, помнившие яйцо, из которого вылупилась госпожа Бонтан. Но недели через две она стряхнула их с себя» [VII:36,37-39].

«все эти герцогини, посещающие салон госпожи Вердюрен, являлись сюда, даже сами не подозревая об этом, с той же целью, что некогда дрейфусары, то есть в поисках светских удовольствий... Когда госпожа Вердюрен говорила: “Приходите часов в пять поговорить о войне”, это звучало так же, как когда-то “поговорить о Процессе”, а в промежутках: “Приходите послушать Мореля”» [VII:40].

Время приезда героя в Париж в 1916 году: сперва Рассказчик сообщает, что «находился на излечении в санатории далеко от Парижа, до тех самых пор, пока там в начале 1916 года стало опять не хватать медицинского персонала» [VII:33], следовательно, речь идет о его приезде в Париж весной. Но в первые же дни, когда он идет к Вердюренам, весна превращается в лето: «Незадолго до окончания вечернего чаепития на все еще светлом небе становились видны коричневые точки, которые в синеющих сумерках можно было принять за мошкару или птиц... эта коричневая точка в летнем небе была не птицей... но аэропланом» [VII:45]. «Немногочисленные огни (из-за “готасов”) были уже зажжены, что было несколько неуместно, поскольку слишком рано произошел переход на летнее время... и над городом, по-ночному освещенным, во всю ширь неба — которое и не подозревало о существовании летнего и зимнего времени, и понятия не имело о том, что прежние половина девятого стали теперь половина десятого, – во всю ширь голубоватого неба все еще продолжался день <…> Я повернул обратно, но как только отошел от моста Инвалидов, увидел, что небо уже потемнело» [VII:75]. После встречи с де Шарлю герой запутывается в лабиринте тесных улочек; «тепло этого вечера и тепло, что я испытывал от ходьбы, вызвали жажду»; в заведении Жюпьена дверь была распахнута «без сомнения, из-за жары», Морис, истязавший барона, жалуется приятелю: «вот если бы тебе пришлось, как мне, хлестать изо всех сил, да еще в такую жару!» – всё это приметы скорее лета, чем весны. Франция впервые перешла на летнее время 14.06.1916; в последующие годы этот переход отодвинули на весну: 24.03.1917, 09.03.1918, 01.03.1919, 14.02.1920. Упоминание «летнего неба» согласуется именно с 1916 годом, но совершенно непонятны слова: «слишком рано произошел переход на летнее время» – напротив, в том году он произошел слишком поздно.

Несогласованность сюжетных событий: герой описывает зимний Париж военного времени, что не соответствует времени обоих его приездов: «Этот самый лунный свет создавал эффект, какого город прежде не знал даже в разгар зимы: на снег, который на бульваре Осман не расчищал ни один дворник, лучи ложились так, как они ложились бы где-нибудь на снежных склонах Альп... В эти особые дни дома были черными. Но зато весной время от времени в каком-нибудь особняке, или просто даже в одной комнате одного из этажей, пренебрегая полицейским предписанием, хозяева оставляли открытыми ставни» [VII:46].

Сюжетная хронология: «неожиданно для себя» выйдя на бульвары, герой встречает и с большим трудом узнает де Шарлю: «эволюция его болезни или революция его порока была до такой степени кардинальной... Господин де Шарлюс отдалился от себя так далеко, насколько это было возможно, или, вернее сказать, так превосходно загородился тем, чем он теперь стал и что принадлежало не ему одному, но и многим другим гомосексуалистам, что в первую минуту я принял его за одного из них... и эта похожесть, по крайней мере пока не вглядишься попристальней, заглушало всё» [VII:76].

«Вот так, собираясь отправиться к госпоже Вердюрен, я встретил господина де Шарлюса... их ссора не утихала, а, напротив, разгоралась с новой силой, и госпожа Вердюрен пользовалась нынешними событиями, чтобы опорочить его еще сильнее <…> Положение господина де Шарлюса сильно пошатнулось. Все меньше и меньше интересуясь светской жизнью, рассорившись со всем миром из-за своего сварливого нрава... он жил в относительной изоляции... он сам отказывался посещать кого бы то ни было» [VII:77]. Обвинения г-жи Вердюрен в германофильстве барона широко распространялись и благодаря статьям Мореля, который «преследовал барона с ненавистью» [VII:80]. Во время войны «в газетах засели известные люди, ищущие таким способом возможность “вновь поступить на службу”, всякие там Бришо, Норпуа, а также Морель и Легранден. Господин де Шарлюс мечтал встретиться с ними и подавить своим мрачным сарказмом» [VII:89].

о Бришо: «Несмотря на Сорбонну... до войны его известность не переступала границы салона Вердюренов. Но когда почти ежедневно стали появляться его статьи, украшенные этими фальшивыми бриллиантами, которые когда-то он направо и налево расточал завсегдатаям салона, и в то же время отмеченные действительно богатой эрудицией, которую, как истинный сорбоннец он не пытался скрыть за очаровательными обтекаемыми формулировками, весь “высший свет” был буквально ослеплен <…> Разумеется, статьи Бришо были далеко не столь замечательны, как это принято было считать в свете. Неприкрытая пошлость проскальзывала на каждом шагу под видом учености». Рассказчик приводит ряд соответствующих цитат из статей Бришо, в том числе: «Ленин говорит, и степной ветер разносит его голос» [VII:104,105]. «госпожа Вердюрен, обескураженная успехом, какой имели его статьи в квартале Сен-Жермен и по соседству с ним, позаботилась о том, чтобы не видеть больше у себя Бришо» [VII:105,107].

Маркиза де Вильпаризи уже умерла [VII:77,96]. Котар, в начале войны появлявшийся у Вердюренов «в мундире полковника из спектакля “Остров мечты”, весьма похожем на мундир гаитянского полковника... вскоре умер “лицом к врагу”, как писали газеты, хотя и не покидал Парижа, но он слишком переутомился для своего возраста, а за ним вскоре последовал и господин Вердюрен, чья смерть, похоже, опечалила одного-единственного человека, и это был Эльстир» [VII:82-83].

О Мореле: «через два года после разрыва с господином де Шарлюсом он влюбился в женщину, стал с ней жить и она, обладая более сильной, чем он, волей, сумела заставить его сохранять ей верность» [VII:95].

Сюжетная хронология и верхняя граница повествования: герцог Германтский был англофилом, «господина Кайо он считал предателем, который тысячу раз заслуживает расстрела <…> два года спустя герцог Германтский, весь кипя благородным антикайотизмом, встретил как-то английского военного атташе с супругой, чету исключительно просвещенную, с которой он близко сошелся, как в эпоху дела Дрейфуса – с тремя очаровательными дамами; как же он был потрясен, он, считавший преступление Кайо совершенно очевидным, а наказание не подлежащим сомнению, когда заговорив об этом деле, услышал от этой просвещенной и очаровательной четы: “Но его, по всей видимости, оправдают, ведь против него абсолютно ничего нет”. Герцог Германтский попытался было призвать в союзники господина де Норпуа, который в своей обвинительной речи бросил в лицо Кайо, сидящего на скамье подсудимых: “Вы французский Джолити...”. Но очаровательная и просвещенная чета улыбнулась и, желая выставить господина Норпуа в смешном свете... заявила в конце концов, что он бросил это не “в лицо поверженного Кайо”, как утверждала “Фигаро”, но, вероятнее всего, в лицо Кайо, издевающегося над ним. Герцог Германтский не преминул изменить собственное мнение. Приписать же подобную эволюцию влиянию некой англичанки не так уж и невозможно, гораздо труднее было бы поверить в эти пророчества, если бы они высказывались в 1919 году, когда англичане не называли немцев иначе, чем гансами, и требовали жестокого наказания всех виновных» [VII:97] – Жозеф Кайо (1863-1944, премьер-министр в 1911-1912). «Дело Кайо» началось в декабре 1917 г., когда по требованию возглавившего в ноябре правительство Жоржа Клемансо пацифистски настроенный Кайо был лишён депутатской неприкосновенности. 14.01.1918 арестован по обвинению в шпионаже и гос. измене, ему грозила смертная казнь. Пережил два процесса, но в итоге Сенат в Высоком суде отверг все обвинения в шпионаже и гос. измене: 23.04.1920 года Кайо был осужден лишь «за переписку с врагом» и вышел на свободу с лишением гражданских прав. Следовательно, беседа герцога Германтского с английской четой относится к весне 1920 г. Кайо, покинувший Париж, вернулся в политику уже после смерти Пруста, в результате победы союза левых на выборах 1924 года: 01.01.1925 года он был помилован и вскоре был вновь назначен министром финансов.

Сюжетная хронология: несмотря на военные действия и возраст де Шарлю побывал в Комбре у Жильберты: «не так давно мне пришлось, несмотря на некоторое охлаждение между мною и другими членами семьи, поехать повидаться с моей племянницей Сен-Лу, которая живет в Комбре, нужно было уладить кое-какие денежные вопросы... Там есть наша часовня, наши могилы. Эта церковь была разрушена французами и англичанами, поскольку служила немцам наблюдательным пунктом» [VII:110].

Явные анахронизмы: продолжая беседовать с героем о нынешних временах и нравах (1916) де Шарлю, в частности, заявляет: «Вполне возможно, что в один прекрасный день я окажусь за столом с каким-нибудь русским революционером или даже просто с одним из наших генералов... Прошло всего лишь несколько месяцев после того, как несчастному царю оказывали всяческие почести, поскольку он собрал конференцию в Гааге. А теперь все приветствуют освобожденную Россию и забывают этот славный титул» [VII:113] – Николай II был инициатором 1-й Гаагской конференции (1899), заложившей основы международного гуманитарного права о законах войны; освобождение России от монархии произошло 15.03.1917.

Описывая взаимоотношения метрдотеля в их доме и Франсуазы в дни своего недолгого пребывания в Париже, Рассказчик приводит пример, как метрдотель, «видя, что его приятельница питает некоторую склонность к греческому царю Константину, без устали живописал ей, как мы лишаем его продовольствия в ожидании дня, когда он, наконец, уступит. Так отречение монарха от престола до такой степени потрясло Франсуазу, что она даже заявила: “Мы сами не лучше, чем они. Окажись мы в Германии, мы бы еще и не такое устроили”» [VII:162] – Константин I отрекся от престола 11.06.1917.

Сюжетная хронология и слои времён: барон недвусмысленно подводит героя к тому, чтобы тот предложил ему услуги по примирению с Морелем, но у героя «создалось впечатление, что это была не просто настойчивость, а нечто другое. Похоже, я не ошибался, и прямо сейчас мне хочется рассказать о двух случаях, которые подтверждают это задним числом (я забегаю на много лет вперед, потому что второй из них произошел уже после смерти господина де Шарлюса. А она случилась гораздо позднее, и у нас еще будет возможность встретиться с ним…). Что касается первого из них, он имел место года через два или три после того вечера, когда я шел по бульварам с господином де Шарлюсом. Итак, года через два или три после того вечера я встретил Мореля. Я тотчас же подумал о господине, о том, как был бы он счастлив, вновь увидеть скрипача, и стал настаивать, чтобы тот пошел его проведать, хотя бы раз. “Он был добр к вам... он уже стар, вот-вот умрет...” Похоже, Морель был совершенно согласен со мной... но категорически отказывался нанести хотя бы один-единственный визит господину де Шарлюсу <…> “...Хватит об этом, я вас умоляю, в этом стыдно признаться, я боюсь”. Второй случай произошел уже после смерти господина де Шарлюса. Мне принесли несколько вещиц на память, которые он мне оставил, и еще письмо в тройном конверте, написанное по крайней мере лет за десять до смерти. Но он был так серьезно болен, что заранее отдал все необходимые распоряжения, позже поправился, а еще позже впал в то состояние, в каком мы увидим его однажды утром, когда я направлялся к принцессе Германтской, – и письмо, положенное в сейф... пролежало там семь лет, семь лет, в течение которых он полностью забыл про Мореля»; в письме барон признавался: «...Я решился его убить. Господь внушил ему осторожность, чем уберег от преступления меня» [VII:119-121] – вряд ли встреча героя с Морелем могла состояться в лечебнице, похоже, это произошло вскоре после встречи героя с оправляющимся от удара бароном в первые дни окончательного возвращения в Париж – через три года, в 1919 г.

Перед тем как попрощаться с Марселем де Шарлю оперся на его плечо: «почти так же больно, как и ружейный приклад винтовки образца 1876 года, что вреза́лся мне в плечо» [VII:124] – это странное сравнение – единственный отзвук на столь же краткое упоминание в III книге военной службы героя в размышлениях Рассказчика о Берготе и восприятии новой литературы: «И каждый раз, добежав приблизительно до половины фразы, я шлёпаюсь, как впоследствии в полку во время упражнений с так называемыми гимнастическими снарядами» [III:328].

Сюжетная хронология: расставшись с бароном, заплутавший герой набредает на заведение, принятое им за отель, но оказавшееся домом свиданий для мужчин (которым от лица де Шарлю заправлял Жюпьен), где становится случайным свидетелем мазохистской оргии барона [VII:126-149]. Сен-Лу, там же искавший Мореля и покинувший заведение в момент появления Марселя, теряет здесь свой крест «За боевые заслуги» [VII:126,136,157]. Утром Робер отбыл в свой полк, а через несколько дней герой, собиравшийся уехать из Парижа в другую клинику [VII:158], узнал о смерти своего друга, убитого на следующий день после возвращения на фронт, когда он прикрывал отход своих солдат [VII:163].

Отъезд героя задержался из-за смерти Сен-Лу. «Несколько дней я сидел, запершись в своей комнате, беспрестанно думая о нем». Робера хоронили в Комбре, в церкви Сент-Илер, и герой присутствовал при этом: «Прежде чем ехать на похороны, которые состоялись не сразу, я написал Жильберте» [VII:164,168].

Морель от службы освобожден не был. «Он просто-напросто не явился в полк и, следовательно, считался дезертиром, но никто об этом не знал» [VII:40]; на следующий день после встречи героя с де Шарлю «генерал, под командованием которого должен был находится Морель, объявил, что тот дезертировал [по-видимому, не без подсказки барона], отдал приказ разыскать и арестовать его, и, желая как-то оправдаться перед Сен-Лу за наказание, которому должен будет подвергнуться тот, кем он интересуется, предупредил об этом Сен-Лу письмом <…> письмо, написанное Сен-Лу генералом, вернулось ему с припиской: “Убит на поле боя”. Ради памяти погибшего генерал добился, чтобы Морель не был наказан, но просто отправлен на фронт, там он проявил себя как герой, сумел избежать всех опасностей и по окончании войны вернулся с крестом» [VII:169-170].

Сюжетная хронология и слои времён: «Новая клиника, в которую я попал теперь, оказалась нисколько не лучше предыдущей, и, прежде чем я смог ее покинуть, прошло довольно много лет»; герой поездом возвращается в Париж и видит полевые цветы, усыпавшие железнодорожную насыпь (лето) [VII:171-172] / «довольно много лет» – это не менее трех; с учетом сказанного выше о встрече героя с Морелем, возвращение можно отнести к лету 1919 года.

Сюжетная хронология: получив приглашение от не забывших его друзей (и, «поскольку мама собиралась отправиться на чай к госпоже Сазера»), герой отправляется на прием к принцу Германтскому [VII:174], по пути встретив Жюпьена, сопровождающего в автомобиле старика де Шарлю, едва оправившегося от апоплексического удара [VII:176-183]. Споткнувшись о плохо пригнанные булыжники мостовой во дворе нового особняка принца, затем (ожидая в библиотеке завершения исполнения музыкального отрывка) услышав случайное позвякивание ложечки о тарелку и ощутив губами жесткость накрахмаленной салфетки, – герой испытывает целую серию непроизвольных воспоминаний, в результате чего происходит запуск «механизма духовной жизни» [VII:239] (подробно описываемый Рассказчиком в форме небольшого психолого-эстетического трактата) [VII:184-241].

Отныне он видит всё преображенным взором писателя, и на приеме у новоявленной принцессы Германтской (бывшей г-жи Вердюрен) перед ним разворачивается бал «масок Времени» [VII:241-359], в котором оставшиеся в живых сквозные персонажи повествования предстают куклами и, «чтобы идентифицировать их с кем-либо из прежних знакомых, нужно было читать одновременно на нескольких чертежах-проекциях, что находились позади них и придавали перспективу, и заставляли напрячь ум, когда ты видел перед собой этих старичков-марионеток, ибо на них приходилось смотреть в одно и то же время и глазами, и памятью, на этих кукол, раскрашенных в бесплотные краски лет, кукол, олицетворяющих Время» [VII:245].

«Разумеется, с завтрашнего же дня я намеревался вновь, на этот раз преследуя определенные цели, начать жить в одиночестве. Даже находясь у себя, я не позволил бы людям приходить и беспокоить меня в часы работы, ибо долг перед собственным произведением оказывался сильнее светских приличий, обязанности быть вежливым и учтивым» [VII:310]. «я чувствовал, как во мне набухает это произведение, которое я нес в себе, как нечто драгоценное и очень хрупкое, что было мне доверено и что я должен был в целости и сохранности передать в руки, для которых оно и предназначалось, и это были не мои руки» [VII:364].

Ко времени приема Мари-Жильбер, прежняя «принцесса Германтская уже скончалась, а принц, разорившийся в результате поражения Германии, женился на бывшей госпоже Вердюрен». В свою очередь г-жа Вердюрен «вскоре после смерти своего супруга вышла замуж за старого герцога де Дюраса… а муж ее скончался через два года после свадьбы» [VII:277] – Германия капитулировала 11.11.1918, следовательно, принц разорился и женился на г-же Вердюрен не ранее начала 1919 г. Гюстав Вердюрен в начале войны был еще жив и умер после Котара, по-видимому, в 1915 или в начале 1916, при этом летом 1916 (во время приезда героя в Париж) г-жа Вердюрен еще была вдовой, т. е. не вышла замуж за герцога де Дюраса (это могло произойти в конце лета или осенью 1916, и в этом случае она повторно стала вдовой как раз накануне поражения Германии и разорения принца).

Ответвление сюжета: по возвращении в Париж герой получает и приглашение «на аперитив, которое устраивала Ла Берма для дочери и зятя» [VII:173]. Приглашением он не воспользовался, но удивительным образом Рассказчик оказывается в курсе событий и этого печального приема, устроенного смертельно больной старой актрисой, чьи гости, включая дочь и зятя предпочли переместиться к Германтам, где в это же время давала представление теперешняя парижская знаменитость, Рашель [VII:320-341].

Сюжетная хронология и возраст герцога Германтского: уже будучи стариком, и «давно смиривший свои страсти по причине преклонного возраста», Базен влюбился в Одетту; «связь эта приобрела такие масштабы, что старик, пытаясь в своей последней любви подражать собственным манерам многолетней давности, сделал любовницу чуть ли не своей пленницей <…> эта связь... уже во второй раз стоила герцогу Германтскому президентства в Жокей-клубе <…> Старый герцог Германтский больше никуда не выходил, поскольку все свои дни и вечера проводил с нею. Но сегодня о все же явился ненадолго, чтобы увидеть ее, несмотря на неприятную возможность столкнуться здесь с женой [VII:342-343]. На приеме у принца герцогу 83 года [VII:376].

Возраст героя: на приеме герцогиня Германтская говорит герою: «Ваши сыновья по возрасту могли бы попасть на фронт» [VII:251]. Одетта «была даже больше, чем воплощение Всемирной выставки 1878 года... Впрочем, я и не ожидал услышать от нее: “Я – Выставка 1878 года”, скорее уж: “ Я – аллея акаций 1892 года”» [VII:272]. / Первое утверждение определяет верхнюю границу возраста героя 1882 годом (при условии, что он стал отцом в 18-летнем возрасте, а его 18-летний сын успел попасть на фронт в 1918 году). Второе – дает основание полагать, что события первых месяцев влюбленности Марселя в Жильберту, когда той же осенью он ходил в Булонский лес украдкой смотреть, как г-жа Сван гуляет по аллее Акаций [I:505], происходили в 1892 году; эта датировка определяет нижнюю границу возраста героя 1877-1878 годами, так как в конце того же года, незадолго до Рождества, маркиз де Норпуа говорит о Жильберте, ровеснице Марселя: «Девочка лет четырнадцати-пятнадцати» [II:57].

Сюжетная хронология и верхняя граница повествования: на приеме у Германтов герой сравнивает Одетту с хорошо сохранившейся искусственной розой, но далее Рассказчик отмечает: «меньше чем три года спустя, ее, не то чтобы впавшую в детство, но какую-то размягченную, я повстречал на вечере, который давала Жильберта» [VII:272,273] – если считать, что прием у Германтов происходил летом 1919 г., то вечер у Жильберты можно отнести к зиме 1921/1922.

В конце приема Жильберта знакомит героя со своей дочерью, девушкой «лет шестнадцати» [VII:359]. «Эта самая дочь, чье имя и состояние позволяли, как на то надеялась ее мать, выйти замуж за принца королевской крови и увенчать таким образом славное генеалогическое древо Свана и его жены, впоследствии выбрала своим мужем какого-то невразумительного писателя, поскольку лишена была всякого снобизма, и тем самым заставила свою семью опуститься снова, причем до уровня куда более низкого, чем тот, откуда та поднялась. Новому поколению было весьма трудно поверить, что родители этой четы обладали весьма высоким положением в свете» [VII:356] – судя по возрасту м-ль де Сен-Лу, события этого брака можно отнести к середине или к концу 1920-х.

Оглавление хронологического путеводителя по Прусту
Продолжение следует...
.
Tags: *Пруст «В поисках утраченного времени», Путеводитель по Прусту (хронология)
Subscribe

  • Подготовка к визиту Хрущева в США

    Осень 1959 года. Американский бизнес готов встретить Красных во всеоружии: Подробности – в снимках и подписях, добавленных ко вчерашнему…

  • От Москвы до самых до окраин

    Это еще не Москва. Это Лос-Анджелес, по советским меркам – совершеннейшая глубинка. 1963 год. Неужели тот год был в Калифорнии годом русского…

  • Перед всенародным голосованием...

    ...99 лет тому назад: выходные данные и подробности этого прелестного снимка: С.В.Красинский Женотдел Замоскворецкого комитета РКП(б). 1921…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments