Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Вместо предисловия

Начиная этот журнал, я ориентировался на образы когда-то задуманной, но и поныне неосуществленной в материале эпической поэмы «Слон и моська»:

...И он задумал описать
Слона задумчивую стать;
Его формат необычайный,
Контраст, как будто бы случайный,
Хвоста и хобота. Затем –
Еще немало важных тем:
О космосе, о трансцендентном,
Об исторической канве,
И о периоде латентном,
Когда дремала мышь в слоне...

Впрочем, многое из задуманного реализовано в целом ряде прозаических постов, часть из которых не рекомендовано Министерством культуры моим дорогим читателям.

Одни посвящены искусству живописи:
О «Венере Урбинской». Опыт зрительского восприятия
«Портрет неизвестного с серыми глазами»
Образ художника в «Автопортрете» Карла Брюллова
Будапештский шедевр Гойи
Инфанта Маргарита в голубом платье
Жемчужина московского музея
О нескольких фрагментах иконы «Донская Богоматерь»
«Распятие» Дионисия. Образ и форма
О восприятии живописи Сезанна. Трудности первого впечатления
Предметная иллюзия и музыка живописи в натюрморте Сезанна
О Винсенте Ван Гоге и его картине «Море в Сент-Мари»
Алексей Венецианов. Идеальный портрет русской жизни. Часть I
Алексей Венецианов. Идеальный портрет русской жизни. Часть II
Мой вернисаж. Художник Евгения Тавьева
О художественном качестве
«Бедный кавалер»
От образа к форме или от формы к образу?
О плохо написанном произведении + продолжение...
Свежая мысль + Об искусстве за пределами текста + О том, как художники используют натуру
«Игроки в карты» (опыт критики)
Два «Паломничества» Антуана Ватто

Другие – искусству кино:
Параджанов и Пазолини
«Жертвоприношение» Тарковского
О фильмах Андрея Звягинцева ..и, увы, продолжение...
О фильме «Подстрочник»
«Кто боится Вирджинии Вулф?»

Третьи – искусству вообще...
О совершенстве творчества ...и продолжение полемики по этой теме
О творчестве и его путях
Во всем виноваты Сезанн и Мандельштам ...и продолжение полемики по этой теме
Антилотман (в пяти частях)

...и искусству в частности:
В поисках вишенки (об одном стихотворении Бродского)
Лучшее – враг хорошего? (о Бибигонах Митурича)
Лев Разумовский – скульптор

Кроме того, в этом журнале вы встретите (нажимая на соответствующий тэг под этим постом):
– немало интересных материалов о писательнице Вере Чаплиной (сейчас ее архив выкладывается в отдельном ЖЖ vchaplina_arhiv) и пианистке Розе Тамаркиной
Путеводитель по Прусту: Имена
Путеводитель по Прусту: Хронология
– массу художественных и просто старых фотографий
– годовую подписку на «Хронику Московской жизни» 1900-1910 годов и ее продолжение в годах 1930-х (все темы и персоналии, имеющие отношение к «хроникам» 1930-х, сопровождены метками со звездочкой)
– список известных жителей ЖСК «Советский писатель»
– незавершенный «Словарь музейных вещей»
– кое-что из чемодана кота Хамло
– рассекреченные материалы шпионских поездок в рубрике «далеко от Москвы»
– эпизоды дачной жизни в рубрике «дачное»
– диких и одомашненных людей с их четвероногими владельцами в рубрике «животные»
– живопись
и многое другое...

МИНЗДРАВОБЛСОЦХРЕНРАЗВИТИЕ предупреждает:
здесь очень, очень много картинок!!!...
.

Постскриптум ко вчерашнему о Менухине

Сейчас слушал подряд бетховенский концерт в исполнении Когана (1966: https://youtu.be/dRSSKQU2z6c ) и опять в исполнении Менухина (1962: https://1-9-6-3.livejournal.com/585300.html ).
На редкость интересное сравнение.

У Леонида Когана с оркестром Луи де Фромена единое повествовательное движение.
Они все куда-то плывут, и вторая часть – это смена первой большой картины на вторую, вновь открывшуюся на их совместном пути. И третья часть – это еще один, новый порыв общего движения куда-то вперед (с мотивами проплывающих мимо, уходящих картин). Даже большая каденция в конце первой части выстроена Коганом в канве этой общей повествовательной драматургии, в которой музыка Бетховена узнаваема и привычна для восприятия.

А у Иегуди Менухина с Колином Дэвисом совершенно иной дуэт и прямо противоположная интерпретация! В прологе оркестр задает похожий ритм движения, но направление и инициативу движения с первых же тактов перехватывает соло. Процессия останавливается, будто подошедшая к какому-то месту, откуда слышится непостижимое и услаждающее пение. Раз за разом в глубине процессии возникают бурные призывы двигаться дальше, вперед – но ответные, никуда не ведущие мелодии соло останавливают всякое устремление куда-либо.
– Куда, зачем вам плыть?
– Ах, надо нам куда-то плыть!..
– Вы уверены? Зачем? Вы уже приплыли, вслушайтесь…
Вторая часть – вхождение в этот райский сад. И если в первой части оркестр и соло шли в контрапункте, то во второй части они сходятся в единеном состоянии завороженности.
Третья часть здесь – самая загадочная. Вроде бы всё ясно: общий танец в дивном саду. Но отчего же слышны эти тревожные отголоски в хоре и печально-танцевальные мотивы соло? И последняя каденция смущает душу очень большими вопросами.

Конечно, не один Менухин сотворил это чудо – Дэвис приложил изрядную долю своего творчества.
Но так необычно переакцентировать всю сольную партию, наверное, мог только Менухин.

Менухин невероятный

Записал вчера бетховенский скрипичный концерт в исполнении Менухина. И есть у меня этот же концерт в исполнении Когана. Вот сейчас, вечером добрался до них – сравнить.
Коган играет очень хорошо, драматически, чистой воды Бетховен.
А Менухин меня просто поразил: никакого, на первый слух, Бетховена – то ли Моцарт, то ли кто еще... У Менухина в скрипке – выводок каких-то райских птиц с ангельским пением: все драматические линии они своими сложными и необъяснимо благостными руладами превращают в утонченно-пленительные линии Гольбейна или лучшего Кранаха. Что-то просто невероятное по красоте и неожиданности форм.
И оркестр Колина Дэвиса играет тоже очень интересно, с каким-то большим нагнетанием – но не драматизма, а контраста этим утонченным менухинским руладам.

К сожалению, полную запись концерта уже удалили, остался лишь фрагмент:

Марина



Соната Шуберта в исполнении Микеланджели – для меня это темы Марины и ведомой ею нашей совместной жизни: ее редкостные сочетания чувства собственного достоинства и вкуса, нежности и сумрачной тяжести, бурлеска и пафоса, изменчивости ее настроений в гармонии постоянства нашего внутреннего семейного мира…
Вслед за сонатой – баллады Брамса, как мой ответ. Но в третьей балладе вновь вступает она, и в какой-то момент, в пронзительной капели высоких нот, это уже ее потусторонний голос, обращенный ко мне. А в последней балладе «камера отъезжает» – мы вдвоем остаемся там. Collapse )

Роберт Шуман не виноват!

Вероятно, только восприятие музыки способно дать самое «убедительное доказательство» навязчивой природы штампа.
Когда в голове сотый раз прокручивается какой-то мотив – порой, вполне «благоприобретенный», как первая тема из «Детских сцен» Шумана, воспроизводящаяся в каждой из 16 серий фильма «Подстрочник» (пересмотренном мною на днях).
Но самое поучительное в том, что штамп, как правило, идет не от музыки, не от Шумана, в данном случае. И даже не от чрезмерной повторяемости мелодии (которую допустил прекрасный режиссер Дорман). Нет, штамп возникает от впечатлённости слушателя этой мелодией и от его собственного желания ухватить ее, зафиксировать в своей памяти – чтобы вновь и вновь насладиться чудесным впечатлением. Механизм восприятия способен подстраиваться под желание потребителя, но действует при этом простыми средствами – он срабатывает клише, штамп мелодии. И сей легко добытый суррогат не только становится заменителем музыки, но и начинает квартировать в голове слушателя, жить там своей собственной жизнью, порой крайне утомительной.
Вот от живописи или прозы подобного подвоха мне получать не приходилось. Зато от музыки (и, отчасти, еще от поэзии) – весьма нередко.

100-летие Розы Тамаркиной (1920-1950)

1

Роза Владимировна Тамаркина (с орденом «Знак почета»). После 27.04.1937



Сегодня, в день рождения замечательной, но трагически рано ушедшей пианистки,
мы имеем возможность показать несколько не известных нам ранее фотографий, афиш, документов, которые дополнят и уточнят книгу о ней, выпущенную в 2010 году.

Теперь мы можем полностью атрибутировать фотографию, о которой в книге написано лишь то, что некое сочинение для трех фортепиано исполняли Роза Тамаркина, Эмиль Гилельс и Яков Зак:

2

Как выяснилось, исполнялся концерт Баха для 3-х фортепиано с оркестром ре минор (BWV 1063) в Большом зале Консерватории 11 февраля 1944 года,Collapse )

«В поисках утраченного времени»: сравнения

том пятый, «Пленница» (перевод Николая Любимова):
«Не испытывая никаких чувств к Альбертине, не вызывая в воображении многих наслаждений, какие мы доставляли друг другу, когда оставались одни, я старался убить время...»

том первый, «По направлению к Свану» (Любимов):
«Рассекая высоту какого-то неведомого дерева, невидимая птица, чтобы убить время, проверяла с помощью протяжной ноты окружающую ее пустынность, но получала от нее столь дружный отклик, получала столь решительный отпор затишья и покоя, что можно было подумать, будто птица, стремившаяся, чтобы это мгновенье как можно скорее прошло, остановило его навсегда».

тот же текст в переводе Елены Баевской:
«На полпути к верхушке какого-то непонятного дерева невидимая птица изощрялась в стараниях скоротать дневные часы, вонзаясь одной нескончаемой нотой в окружающее безлюдье, но ответ не оставлял никаких сомнений, ей рикошетом возвращались удвоенная тишина и неподвижность, и казалось, что ей наконец-то удалось навсегда остановить мгновение, которое она старалась прожить поскорее».

...и в переводе Адриана Франковского:
«Какая-то невидимая птица, спрятанная в листве одного из деревьев парка, в отчаянных попытках сократить бесконечно тянувшийся день, исследовала протяжной нотой обступавшую ее со всех сторон пустынность, но получала от нее такой единодушный отклик, такой мощный отпор тишины и неподвижности, что создавалось впечатление, будто птица эта навсегда остановила мгновение, которое пыталась заставить пройти скорее».

Оригинальный французский текст:
« Divisant la hauteur d’un arbre incertain, un invisible oiseau s’ingéniait à faire trouver la journée courte, explorait d’une note prolongée la solitude environnante, mais il recevait d’elle une réplique si unanime, un choc en retour si redoublé de silence et d’immobilité qu’on aurait dit qu’il venait d’arrêter pour toujours l’instant qu’il avait cherché à faire passer plus vite ».

...и перевод первого фрагмента, из «Пленницы» (Франковский):
«Не чувствуя себя ни капельки влюбленным в Альбертину, не находя никакого удовольствия в проводимых с нею минутах, я все же был озабочен ее времяпровождением...»
.

Четыре пианиста

Посмотрел записанные по «Культуре» концерты четырех пианистов – Бренделя, Микеланджели, Горовица и Гульды. Первого и последнего затем стёр: Брендель исполнял 3-й концерт Бетховена академично/привычно и вяло, а импозантный Фридрих Гульда был чрезмерно артистичен в одновременном дирижировании и фортепианном исполнении концертов Моцарта – масса личного обаяния, но как-то уже и не до музыки. Слишком публичная игра.
Московский концерт весьма пожилого Горовица (1986) оставил двойственное впечатление. Первые пьесы (Скарлатти и Моцарта) он играл очень проникновенно – с любовью к этой музыке, которая, по-видимому, соответствовала тогдашнему состоянию его души. А вот прелюдии Рахманинова (в особенности № 12) и этюд Скрябина, по моему ощущению, были сыграны безлично, на прежнем мастерстве, но не более – как артистическая дань московской публике, ждавшей неких «русских откровений» от великого соотечественника-эмигранта.
Микеланджели (1981, Лугано) играл сонату ля минор Шуберта и четыре баллады Брамса. Все эти вещи я слушал впервые, в готовности к преодолению трудностей восприятия. Но преодоления не было. Напротив, сразу же возник устойчивый, но необычный интерес, который увлекает и одновременно завораживает свободой, возникающей от необязательности этого интереса. Не буду даже пытаться анализировать впечатлившие меня произведения и игру Микеланджели, отмечу лишь то, что этот артист был самым ярким и совершенно независимым от публики.

Путеводитель по Прусту: Имена (24)

Дополняем Список персонажей цикла романов «В поисках утраченного времени» цитатами из Пруста.
В квадратных скобках римские цифры обозначают тома, арабские – страницы.
I – По направлению к Свану (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 540 с.
II – Под сенью девушек в цвету (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 607 с.
III – У Германтов (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 665 с.
IV – Содом и Гоморра (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 671 с.
V – Пленница (перевод Н.М.Любимова). С-Пб., «Амфора», 1999, 527 с.
VI – Беглянка (перевод Н.М.Любимова, приложения – Л.М.Цывьяна). С-Пб., «Амфора», 2000, 391 с.
VII – Обретенное время (перевод А.Н.Смирновой). С-Пб., «Амфора», 2001, 382 с.
* – в переводе А.Н.Смирновой

Завершаем букву «М»:

Морель, Шарль (Morel, Charles), сын камердинера дедушки Адольфа, любовник барона де Шарлю, скрипач из «кланчика» Вердюренов поздних времен (где его называли Чарли).
По просьбе отца Шарль Морель наносит визит к юноше-Рассказчику и передает ему «фотографии знаменитых актрис и высокого полета кокоток», знакомых скончавшегося в прошлом году дедушки Адольфа. Рассказчик «был изумлен при виде красивого восемнадцатилетнего юноши, одетого хоть и безвкусно, но роскошно, так что принять его можно было за кого угодно, только не за камердинера. Впрочем, он поспешил дать мне понять, что не имеет ничего общего со средой челядинцев, из которой он вышел: с самодовольной улыбкой он сообщил мне, что получил первую премию в консерватории» [III:264]. «Я скоро убедился, что сын Мореля – большая “пройда”… Он увидел, что во дворе племянница Жюпьена шьет жилет, и, хотя он сказал мне, что ему как раз нужен жилет “фантазия”, я почувствовал, что девушка произвела на него сильное впечатление. Он не постеснялся попросить меня спуститься во двор и познакомить его с ней: “Но только не надо говорить ей, что я имею отношение к вашей семье, – вы меня понимаете? Я надеюсь, что вы из деликатности умолчите о моем отце, – скажите, что я ваш друг, известный артист. Надо, чтобы эти торгаши чувствовали, с кем имеют дело, – вам ведь это ясно?”» [III:266].
Во время своего второго пребывания в Бальбеке Рассказчик, навещавший Сен-Лу в Донсьере, оказывается случайны свидетелем первой встречи Мореля, проходившего там военную службу в качестве музыканта, и барона де Шарлю, уезжавшего в Париж [IV:309-311]. Два дня спустя Рассказчик встретится с ними в Ла-Распельер, куда молодого скрипача пригласили к себе Вердюрены и куда тот «привезет старинного друга своего отца, которого он встретил в Донсьере» [IV:349]. «Морель, появившийся вслед за де Шарлю, подошел ко мне поздороваться. Уже в эту минуту из-за происшедшей в нем двоякой перемены он произвел на меня отталкивающее впечатление (жаль, что я тут же не разобрался в нем). Да, именно поэтому. Я уже отмечал, что Морель, который, в отличие от своего отца, ухитрился занять независимое положение, находил особое удовольствие в той крайне презрительной развязности, какую он себе позволял. В тот день, когда он принес мне фотографии, он смотрел на меня свысока и ни разу не назвал господином. Каково же было мое удивление, когда, подойдя ко мне у г-жи Вердюрен, он низко мне поклонился – так он больше ни с кем здесь не поздоровался – и когда я услышал, что первыми его словами, обращенными ко мне, были: “уважение”, “почтительнейше”, а между тем я был уверен, что произнести или вывести пером подобные слова его никакими силами не заставишь. Я понял, что ему что-то от меня нужно. И в самом деле, он отвел меня в сторону и на сей раз заговорил со мной подчеркнуто учтиво: “Осмелюсь просить вас о величайшем одолжении: будьте добры, ничего не говорите госпоже Вердюрен и ее гостям, какие обязанности исполнял мой отец у вашего дедушки. Если можно, скажите, что он управлял весьма обширными имениями вашей семьи, поэтому управляющий такими имениями имел право держать себя с вашими родителями почти как равный с равными”… Я сдался на его уговоры: я, как мог, постарался возвысить отца Мореля, в то же время не слишком “расширяя ногу”, на какую жили мои родители, и не преувеличивая той “недвижимости”, какой они владели. Все это прошло у меня без сучка, без задоринки, и только г-жа Вердюрен, смутно помнившая моего деда, выразила удивление… как только я обещал Морелю поговорить о нем с г-жой Вердюрен и, отрезав себе путь к отступлению, выполнил свое обещание, “почтительность” Мореля со мной улетучилась словно по волшебству, изъявлениям учтивости пришел конец, он даже некоторое время избегал меня, стараясь показать, что я для пего ничто, и, если г-жа Вердюрен выражала желание, чтобы я обратился к нему за чем-либо, попросил его что-нибудь сыграть, он продолжал разговаривать с одним из “верных”, затем подходил к другому и отходил, как только я направлялся в его сторону. Надо было раза три-четыре сказать Морелю, что я к нему обращаюсь, – только тогда он кратко, с раздражением в голосе отвечал; когда же мы с ним оставались вдвоем, он становился неузнаваем. Откуда брались задушевность и дружелюбие, – когда хотел, он мог быть обаятельным. Но я уже в тот вечер пришел к убеждению, что он человек подлый, что в случае чего он не остановится ни перед чем и что чувство благодарности ему не свойственно» [IV:368-369,370-371].



У Вердюренов в Ла-Распельер: Морель (за столом с картами), за ним – де Шарлю и г-жа Вердюрен
Кадр из фильма 2011 г. Collapse )